Владимир Дрейер – На закате империи. Книга воспоминаний (страница 23)
Разрешение для корреспондента одного из главных мировых агентств и самой значительной российской газеты было получено в два счета через нашего военного агента, полковника Генерального штаба князя Волконского. А вечером, у светлейшего князя Волконского – дипломата, состоявшего при папе, мы обсудили за ужином, как и во что мне следует обрядиться. Решили, что лучше всего подойдет форма итальянского офицера. За 24 часа в офицерском экономическом обществе мне сшили мундир и галифе, снабдили колониальной каской, напечатали визитные карточки – и я, сев в поезд, поехал на Сицилию, откуда отходил пароход.
Первая остановка – Мальта, где почему-то нужно было пройти английский карантин. Но вот я в Триполи.
Являюсь в штаб экспедиционного корпуса генерала Каневы, занявшего замок турецкого паши, покинувшего город при первом выстреле, и спрашиваю сведения об успехах итальянских войск. Получаю отпечатанный бюллетень:
«Море спокойно. Высадка продолжается успешно».
Для начала немного. Телеграфирую, обескураженный, Ламкерту и иду подыскивать себе квартиру и знакомиться с городом, с собратьями по перу, узнать более интересные новости устным путем.
Триполи был в то время типичным турецко-арабским городом, с кривыми узкими улицами, отвратительно замощенными, с большим, крытым от солнца базаром, массой кофеен и громадным, окружавшим со всех сторон город пальмовым оазисом.
Население состояло из турок, арабов, мальтийцев и спаньолов – евреев, некогда изгнанных из Испании. Непосредственно за оазисом начиналась Ливийская пустыня с редкими населенными пунктами.
Триполи мне лично понравился, особенно та часть, где были базары. Она напомнила Ташкент – его туземную часть. Кофейни были похожи на сартские чайханы, с той только разницей, что вместо чая турки, поджав, как все азиаты, ноги, тянули здесь целыми днями свой чудесный кофе и так же, как сарты, курили кальян.
Отыскав довольно быстро себе комнату в квартире какой-то француженки, я уже в первые дни свел знакомство с моими коллегами – итальянскими и иностранными корреспондентами. Все они собирались для завтрака в громадном, специально для них оборудованном ресторане.
Здесь я встретил знаменитого Бардзини из «Corriere della Serra», Золи из миланской левой газеты «Mattino», где он работал вместе с Муссолини. Они были приятели, и, когда дуче превратился в диктатора, Золи был у него министром. С этим Золи мы очень подружились, и по окончании войны он прислал мне в Люблин свою книгу с трогательной надписью.
Примерно через месяц на нашем горизонте появилось двое соотечественников, сперва корреспондент московской газеты «Утро России» Мамонтов, а вслед за ним его хозяин, московский банкир Владимир Павлович Рябушинский, один из пяти или шести братьев, купцов-староверов.
Николай Петрович Мамонтов, в прошлом офицер гвардейского полка, откуда его попросили уйти из-за женитьбы на актрисе, был только однофамильцем московских Мамонтовых. Он великолепно писал и был вполне на своем месте для легких фельетонов, где не требовалось специального образования настоящего военного корреспондента.
Предполагая, что доблестные войска генерала Каневы вскоре начнут наступление, я счел нужным обзавестись перевозочными средствами. За 300 франков был куплен великолепный верблюд-дромадер, за 150 – арабская выносливая лошаденка, а за 75 – осел. Верблюд оказался совершенно излишним.
Канева не торопился наступать, решил сперва сосредоточить крупные силы и особенно орудия. И на это ушло больше двух месяцев.
Турок почти не было видно. Больше беспокоили приставшие к ним арабы. Итальянцы постепенно вытеснили их из северной и восточной части оазиса и заняли его опушку. Впереди была пустыня и ни одного человека на горизонте. Но какие-то неприятельские группы держались в чащах на восточной половине оазиса и доставляли немало хлопот берсальерам[91].
Стрельба со стороны итальянцев велась беспрерывно в самом оазисе; противник в пустыне держался на большом расстоянии. Ежедневно, то на лошади, то на ишаке, причем ноги у меня болтались у самой земли, я добросовестно с 6 утра объезжал позиции. Надо же было о чем-то доносить в Петербург, так как итальянская главная квартира неизменно ограничивалась стереотипной фразой:
«Море спокойно. Высадка продолжается успешно».
Кое-что все-таки происходило; в оазисе велась перестрелка, но о причинах ее можно было узнавать только в войсковых частях, а не в штабе. Несколько эпизодов были очень характерны, их скрывали, но мне удалось выяснить подробности и сообщить об этом в Петербург, минуя строгую цензуру, через посредство французского консула.
Самым крупным событием явилось окружение ночью в лесу целого батальона, захваченного врасплох партизанами. Очевидно, сторожевая служба велась безалаберно, и в результате от батальона не осталось в живых почти ни одного человека. Их всех вырезали и, по обычаю предков, начисто оскопили и еще надругались.
Вторая неприятность у итальянцев приключилась в воскресный день, когда солдатня болталась по городу. На базаре фанатик-араб пырнул ножом мирно гуляющего берсальера.
Началась паника буквально во всем городе. Все бросились бежать: солдаты, население с криками:
– Arabi, arabi!
И вскоре на улицах не было ни одной живой души.
Я с неким неаполитанцем завтракал в это время в каком-то частном пансионе. Неаполитанец со страху полез под стол, хозяйка завизжала, я выскочил на улицу с револьвером… Все бежало.
Никакого народного восстания, однако, не последовало, и к вечеру все пришло в норму. Канева принял серьезные меры, выставив повсюду караулы и выслав патрули.
Потом мне рассказывали, что это нападение ознаменовало собой начало переворота.
Все оказалось вздором. Ни один человек за этим арабом не пошел, и его на другой день публично расстреляли на площади, на глазах всего населения.
Вспоминаются еще два эпизода.
На опушке леса, возле могилы какого-то святого, стояла одна из батарей, великолепно замаскированная. Командир-подполковник, симпатяга парень, говоривший по-французски, сообщал мне новости, и я часто заезжал к нему на своем «арабском скакуне». Он устроил из мавзолея наблюдательный пункт, провертел дыру в одной из стен и оттуда следил, не появится ли на горизонте опасный враг.
Когда приехал Рябушинский, я предложил ему прокатиться на позицию к моему итальянцу и поприветствовать его шампанским.
Артиллерист, прапорщик запаса, Рябушинский с удовольствием согласился, шампанское купил на свой счет, и мы, взяв извозчика, отправились.
Неприятель нас заметил и стал обстреливать редким артиллерийским огнем. С пехотных позиций с недоумением и любопытством наблюдали, что будут делать под шрапнелью эти сумасшедшие русские.
Извозчик-араб норовил повернуть назад, но не посмел, и мы подкатили к святому месту. Командир был потрясен нашей смелостью, растроган подарком, но заметил, что мы своим присутствием раскрываем его наблюдательный пункт и что ему, вероятно, влетит за прием непрошеных гостей.
Не знаю, что ему сказало начальство, но я был предупрежден, что мне запретят при повторении посещать позиции.
Я все же ежедневно продолжал ездить и совать свой нос куда не следует.
Подъезжаю в одно прекрасное утро к пехотным окопам. Привязываю лошадь под горкой к кусту, поднимаюсь в ближайший окоп – пусто. Иду в соседний: человек десять лежат на дне пластом, уткнувшись в песок. Унтер поднимает голову, смотрит на меня со страхом и шепчет:
– Араби, араби…
Объясняет: арабы ночью обошли их роту, засели вон в том доме с садом, в полуверсте, и перестреляли у него часть людей.
Действительно, три или четыре человека лежали убитые в его траншее.
– Какой вздор, – говорю, – я проезжал близко, никаких арабов не видел.
Вынимаю револьвер и направляюсь к этому дому.
Никакого намека на арабов – лишь группа притаившихся за стеной итальянских пехотинцев.
Оказалось, что ночью часть солдат бросила соседние окопы, якобы под натиском противника, и, засев в каменном доме, палила куда попало. Они и убили своих товарищей впереди.
Вернулся и объяснил подоспевшему командиру роты, что в тылу находятся его же солдаты, а не арабы.
Тот начал на меня орать:
– Вы ходите здесь открыто, ездите верхом и привлекаете неприятельский огонь; я покорнейше прошу вас отсюда убраться.
Итальянская кампания, эта проба пера для последующих выступлений Италии в двух больших войнах, уже тогда заставила подозревать, что итальянская армия еще не прошла серьезной школы и едва ли явится ценным партнером для своих союзников.
Прошло почти два месяца, отпуск мой заканчивался, и, не дождавшись, когда Канева сдвинется с места, я начал снаряжаться в путь.
Отправились мы вместе с Рябушинским. Мамонтов остался еще на месяц, получив от меня в подарок коня и верблюда.
Владимир Павлович Рябушинский был интересный человек. Очень образованный, хорошо знавший два иностранных языка, он окончил Московский университет, а затем учился еще в Германии.
Его мысли были порой очень оригинальны, а порой совершенно неожиданны. С ним не приходилось скучать, пока мы ехали вместе. Ехали почти без приключений, если не считать, что у него при переезде из Сиракуз на Калабрийский берег мафия стянула новое пальто. Об этом пальто он часто вспоминал и огорчался. А между тем чего бы, кажется, думать о таких пустяках, когда сам он как-то проговорился: