Владимир Де Ланге – Вера и рыцарь ее сердца. Книга шестая. Любовь нечаянно нагрянет (страница 6)
Меня в душистую траву!
В траве, в цветах бы на покое
Волынки пенью я внимал,
И в небесах бы надо мною
Рой светлых тучек проплывал.
Эта старинная записная книжка сохранила и тайный грех Валентины.
В ней лежало письмо, написанное девичьей рукой, так и не дошедшее до адресата. Это письмо уже не имело силы угрожать счастью самой Валентины, но прочитать или выбросить его даже сейчас, на исходе своих дней, она не решалась.
Память щадит человека, награждая забывчивостью, или, наоборот, она может стать для него беспощадным обвинителем, заставляя вспомнить то, что лучше бы для него не вспоминать никогда.
Как могла Валентина со спокойной душой уйти в иной мир, если ее Альфонс каждую ночь являлся во сне и с молчаливым укором глядел ей в глаза? Да, Альфонс уже знал, что Валентина изменила ему с крестьянином, который привозил хозяйкам овощи со своего огорода, но не за это судил он ее, приходя во сне. Альфонс грустил о том письме, которое было предназначено ему, и знал, что юная Валентина спрятала его в записную книжку своей матери. Тайна этого письма вдруг всплыла из небытия, и она имела запах сирени, что так великолепно цвела под окнами пансионата.
Днями сидя у окна, Валентина любовалась сиренью и вспоминала ту давнишнюю историю с письмом, которая уже не так сильно тяготила ее одряхлевшее сердце. Воспоминание о письме уводило старушку в те годы, когда тоже цвела сирень во дворике ее детства. Тогда Валентина была молодой, и ей очень хотелось выйти замуж за своего друга детства Альфонса.
Это было предвоенное время, по новостям еще только говорилось о возможности войны королевства Бельгии с Германией, но эти новости не мешали молодежи влюбляться, строить планы на будущее, в котором предполагался мир и процветание. В те времена к Валентине приходило немало женихов, но ходили они понапрасну, так как свое женское счастье она непременно связывала с Альфонсом.
В тот день, когда в ее руки попало это письмо, она флиртовала с очередным кавалером, не обращая внимания на робкий стук в дворовую калитку, а стук через какое-то время опять повторился.
– Кто там стучит? Что стучать, когда не закрыто?! Эй, хватит стучать, толкни калитку от себя и входи, если пришел! – прокричала Валентина и обернулась, чтобы взглянуть на того, кто никак не мог войти в открытую дверь.
Во двор вошла темноволосая черноглазая девушка, ее легкое пальтишко свободно спадало с плеч, белые туфельки на каблучках казались на размер больше. Гостья растерянно оглянулась по сторонам, она явно стеснялась себя и того поручения, ради которого она вошла в этот двор.
– Извините, могу я поговорить с господином… Де Гроте… Альфонсом? Я буду вам благодарна.
– Не надо нам ваших благодарностей. Нет Альфонса дома. Он на работе, воскресная смена у него! – чересчур быстро ответила Валентина заведомую ложь, ибо прекрасно знала, что Альфонс с утра был дома. Почему она соврала? Потому что почуяла в гостье ту тайную соперницу, по которой столько лет сохло сердце ее любимого.
А Рахель словно обрадовалась этой лжи и, уходя, попросила передать Альфонсу письмо.
Прошло почти 70 лет, а это письмо так и осталось не распечатано.
Тут подслеповатые глаза Валентины заморгали, ибо ей почудилось, словно из небытия смотрит на нее с мольбой стеснительная Рахель, и в ее честных глазах прятались не слезы, а плачущие звезды.
При жизни Альфонс так и не узнал о том, что писала ему несчастная Рахель, а теперь он знает, и от этого обмана бедной Валентине было не по себе, хотя ее никто не обвинял.
Со старостью дряхлеет тело человека, но это не так печально, как то, что с годами скудеет его ум и душа. Валентина чувствовала себя обманутой, в борьбе за счастье она победила, но разве это счастье – умирать одинокой старухой? Хорошо, что ее навещали дети, потому что других стариков родные уже давно позабыли.
На жизнь в старческом доме Валентина не жаловалась. Дочь и сын исправно оплачивали все ее нужды и исполняли все ее желания, но если Диан навещала маму каждый выходной, то Ронни приезжал к маме редко, но Валентина не скучала по сыну, ибо видеть его рядом с подстереженной ведьмой не было никакого желания.
Как-то раз, перед праздником поминовения святых, ее навестили дети. Диан обратила внимание брата на паутину в туалетной комнате, на грязный унитаз и пыль в углах. Конечно, такое положение вещей сильно возмутило их обоих, ведь денег на содержание матери они не жалели. Диан написала жалобу куда следует, и последствия этой жалобы оказались ужасными для самой Валентины.
Фамильный пансионат для престарелых людей был проверен службой санитарного контроля и по результатам проверки закрыт, а Валентину в спешном порядке перевели туда, откуда не раз сбегал ее отец, маленький Франц. Старушку не обмануло то, что дети провели ее в городской дом старчества не через парадный вход, а через задние ворота, но последним, что ее доконало, было то, что потерялась та записная книжка, которую хранила ее мама под подушкой до смертного часа.
В новой чистой и безликой комнате многоэтажного здания Валентина уже перестала стараться что-то вспомнить или чего-то желать. Каждый раз она умоляла Диан забрать ее из этого дома, но каждый раз ее дочери приходилось убеждать себя и свою маму в неразумности ее просьбы. Недолго прожила Валентина на новом месте, она умерла в кругу родных, в котором не стол ее единственный сын.
Во время похорон матери Ронни чувствовал угрызения совести за то, что он не поверил сестре Диан, когда та ему сообщила, что настало время прощаться с мамой. Решив, что время терпит, он увлекся изучением нового автомобильного навигатора.
Уже во время похорон Ронни узнал, что его мама боролась за жизнь, лишь бы в последний раз с ним попрощаться. Может быть, мама все-таки его любила?
Хоронили Валентину в холодный ноябрьский день.
***
Прошло полгода после похорон Валентины, как вдруг Иоланта без тени смущения сообщила Ронни, что у нее нет денег, чтобы платить свою долю за дом, потому что купила себе на старость квартиру в курортном городке на бельгийском побережье.
– Позволь, дорогая, ведь мы заключили с тобой договор.
– Дорогой, моя дочь настояла на этом. Она хочет, чтобы у меня был не только ты, но и свой собственный уголок на случай, если ты меня выгонишь!
– А я тебя разве выгонял?
– Пока нет, а вдруг это случится? Чем черт не шутит.
– Чепуха. Только знай, что мужчины теперь всегда в цене.
– Но разве я тебя оставлю, дорогой? Я буду тебя навещать и стирать белье, а то из белого оно превратится в серое.
– Навещать, навещай, только у своей дочери разрешения спроси. И уговор: ночуешь ты у себя дома.
***
Вера не любила позднюю осень. Почему-то с приходом ноября ее жизненные силы истощались, надежды угасали, и тогда она с нетерпением ждала дня своего рождения, который был 13 декабря, чтобы ее врожденный жизненный оптимизм в противовес предубеждениям вспомнил свою хозяйку.
В тот год ноябрь был мрачнее мрачного подземелья: тучи плотно затянули небо, в ранних сумерках слепли и зрячие, северные ветра пронизывали человека до костей, и холод гнал людей к семейному очагу. В такое депрессивное время года просто необходимо иметь поддержку друга, родных или близких, а можно и просто знакомых.
Как хотелось в тот ноябрьский день Вере найти то укромное место среди больничных корпусов, где бы ей удалось без помех проплакать навалившуюся на нее безысходность.
Несмотря на сезонную непогоду, жизнь в больничном городке протекала своим чередом. Между больничными корпусами пробегали веселые студенты, деловитой походкой спешил на рабочие места больничный персонал, а между ними сновали неугомонные посетители, и никому в голову не приходило утешить поникшую духом, уставшую женщину, у которой в кармане куртки лежала только что купленная пачка сигарет.
В этот темный холодный вечер Вера желала только одного: в едком табачном дыме спрятаться от самой себя. Ей до смерти надоело молиться, не получая ответа, и позитивно мыслить без всякой надежды на светлое будущее, которое ей представлялось одним сплошным несчастьем.
Автобусная остановка больничного городка в тот поздний час пустовала. Вера присела на скамейку, тяжелым взглядом смотрела в черное лицо надвигающейся ночи и почувствовала радость от того, что сигарет у нее было предостаточно.
Только выкурив третью сигарету, женщина успокоилась, ее голова закружилась, и наступило желаемое забвение. Мысли о жизни как-то странно путались в ее голове: возникнув, они сразу исчезали, но появлялись другие, ничем не лучше первых.
«Каждый должен нести свой крест, и нести его достойно, как достойно нес свой крест Иисус Христос».
Это воскресное наставление кроткого батюшки Игнасия в православной церкви в Генте уже не действовало ободряюще на замерзающую на остановке женщину. Как нести свой крест, если в этом никто не нуждался? Если тот единственный, который нуждался… умирал?!
***
Сколько раз она отказывала Арсеену жить с ним вместе под одной крышей? Три раза!
Три раза отказывала она этому доброму мужчине, который сейчас тихо отходил в иной мир на больничной койке.
Так почему же она так и не отказала?!
Первым отказом по телефону она обидела Арсеена, заподозрив в нем пьяницу и насмешника, а он оказался больным и заботливым, да и брату Саше этот человек понравился, как порядочный, а подруге Даше он показался даже симпатичным. Во всей Бельгии только Арсеен заботился о Вере и ее детях: он ремонтировал им велосипеды, стирал у себя дома их грязное белье и привозил его обратно выстиранным и выглаженным.