Владимир Де Ланге – Вера и рыцарь ее сердца. Книга шестая. Любовь нечаянно нагрянет (страница 5)

«Дорогой, мне стыдно за тебя, как ты себя ведешь с друзьями?! А, ты забыл, как выставил меня перед Данни дурой? Почему дурой? Потому что ты доверяешь ему больше, чем мне, а ведь я не прислуга, а твоя женщина, и я должна знать все твои дела, а не твой Данни».

«Не смей навещать свою маму один, без меня, я ее тоже люблю! Решено, завтра вместе поедем в Антверпен, заедем в магазины и на часок заглянем к ней в гости».

Ронни ничего другого не оставалось, как просить детей не звонить ему без повода, реже навещать соседок и уделять своей сожительнице больше того внимания, чем он привык, и все потому, что он не любил домашних ссор, хотя если говорить как на духу, то навещать маму он любил без своей любовницы.

– Ведьма! – прошептала Валентина сыну, когда Иоланта, только переступив порог ее дома, стала разглядывать старинный фарфоровый сервиз, полученный в наследство от какой-то тетушки мужа.

Ронни не видел в облике Иоланты ничего подозрительного, что бы делало ее похожей на ведьму, разве что нос с горбинкой у переносья и чуть раскосые глаза. Пока Иоланта хозяйкой суетилась на кухне, готовя свежий кофе, Ронни слушал болтовню мамы, которая сидела в кресле у окна, выходящего в сад.

Старушка сидела, чуть наклонившись вперед, на сухонькие плечи был накинут тонкий испанский платок, бахрома которого узором покоилась у ее ног. Казалось, этот легкий платок придавливал постаревшую женщину к земле, а ее некогда пухлые короткие пальчики кокетки автоматически перебирали шелковую ткань старомодного платья.

Выговорившись, Валентина с грустью смотрела на своего сына, которому от этого взгляда нестерпимо захотелось покурить, и он вышел в родительский сад, а когда вновь вернулся в гостиную, мама сидела на прежнем месте, на отцовском стуле, держа в руках шкатулочку.

– Возьми стул и сядь рядом со мной, – приказала она ему.

Ронни пододвинул к креслу стул, но на него села Иоланта, сгорающая от любопытства. Ему пришлось сесть рядом на низкий пуф, что стоял у камина.

Дождавшись внимания сына и его подруги, Валентина демонстративно открыла свою простенькую шкатулку с драгоценностями.

– Ронни, я хочу, чтобы ты выбрал кольцо для себя, на память.

Мужчина посмотрел ювелирные украшения и улыбнулся.

– Мама, а я думал, что все твое сокровище украли бандиты, когда вы путешествовали с дядей Яном по Италии на фамильном автомобиле «Камаро». Теперь такую машину днем с огнем не сыщешь… Кстати, а где она?

– Ронни, перестань насмехаться надо мной и над покойным Яном! Кто же знал, что такое возможно? Это был бандит, настоящий Зорро! Это произошло не в Италии, а в Испании. Мы ехали по Каталонии, когда этот Зорро обогнал нас на своем мотоциклете справа, на скорости выхватил мою сумочку из рук и умчался вперед!.. Такое я и в раю не забуду!

– Ронни, – вмешалась в разговор Иоланта, перебирая золотые украшения, – не делай маме больно, видишь, как она расчувствовалась!.. Мама, вы хотели подарить Ронни кольцо? Вот это… это будет в самый раз.

– Мама, зачем мне эти побрякушки? Мне на пенсии полагается яхта для морских путешествий или летательный аппарат с мотором, если не одноместный самолет.

Валентина неодобрительно посмотрела на улыбающегося сына, а Иоланта уже примеряла понравившееся ей колечко и любовалась блеском золота и бриллианта.

– Дорогой, не отказывайся от подарков на память, порадуй свою маму! Возьми вот это колечко… Какая прелесть… Нет-нет, это колечко с сапфиром тебе совершенно не подходит, положи его на место. Посмотри, дорогой, разве это колечко с маленьким изумрудом не то, что тебе нужно?

Иоланта выставила свой окольцованный палец на обозрение сидящих, и в ее глазах отразился бриллиантовый блеск.

Валентина сердито взглянула из-под бровей на Иоланту и обратилась к сыну с суровостью:

– Ронни, не слушай никого, а возьми на память от меня это массивное золотое кольцо, оно хотя бы мужское и по размеру подходит.

– Ну что вы, мама, – вмешалась в разговор Иоланта, – зачем Ронни такое тяжелое кольцо? Оно ведь может невзначай соскользнуть с пальца. Нет-нет, если дарить сыну, то только это колечко с изумрудом! Оно хорошо смотрится, и на его мизинце сидит крепко!.. Сейчас мода такая – носить мужчинам кольца на мизинцах. Ты согласен со мной, мой дорогой?

– Как скажешь, дорогая. Мама, у тебя опять звонок у входной двери не работает, пойду починю, пока время есть.

Когда Валентина проводила гостей, она почувствовала себя более старой, чем до их прихода, зато теперь она точно знала, что ее сын связался с ведьмой.

Приближался юбилей Валентины – ей исполнялось девяносто лет!

Какое настроение может быть у одинокой старой женщины, утомленной скукой, одиночеством и телесными недомоганиями? Ни плохое и ни хорошее!

Старушке казалось, что день, начавшись с утра, утром и заканчивался. События пройденных дней терялись в ее памяти, словно то, что случалось днем, уже не имело никакого значения вечером, так или иначе, а отходя ко сну, она уже не могла вспомнить то, что было утром или произошло в обед.

Жить одной в фамильном доме, построенном для нее Альфонсом, ей становилось трудно. Один поход на кухню стоил усилий целого дня, а, оказавшись на кухне, она забывала, зачем пришла. В последнее время еду приносила дочь, которая вела и все дела по дому, только в постель Валентину укладывала приходящая медсестра, а утром она же помогала старушке подняться с кровати, умыться и переодеться.

Однажды Валентина забыла выключить газ на плитке, и если бы не внеурочный приход дочери, то она заживо бы сгорела в собственном доме. Быть заживо сожженной старушке очень не хотелось, и она подписала бумагу о своей недееспособности. Зачем ей оставаться в этом доме, если она совершенно забыла, куда подевалась ее шкатулку с драгоценностями?

Дети поместили Валентину в пансионат, который содержала многодетная семья. Теперь Валентина была окружена людьми и заботой. Сидя у окна своей комнаты в кресле Альфонса, Валентина видела уже чужой сад, в котором под кустом сирени играли незнакомые ей дети.

Рядом с Библией, лежащей у нее в тумбочке, Валентина положила единственную память своего прошлого – записную книжку ее мамы, которую нашла ее дочь Диан в пожелтевшей от времени коробке, годы хранившейся в шкафу, сделанном руками Альфонса.

В этой коробке хранилась и шляпка Анны-Марии, мамы Валентины, которая рано умерла, оставив ее, свою единственную дочь, сиротой. Когда Анну-Марию похоронили, Валентина была совсем маленькой девочкой. Каждый вечер перед сном ложилась она на мамину койку и тихо плакала до тех пор, пока не нашла под подушкой эту записную книжку, это было все, что осталось ей от материнской любви.

Помимо коротких записей и напоминаний о текущих делах, в книжке рукой мамы написаны и стихи, которые девочка со временем выучила наизусть.

Взрослея, Валентина позабыла эти стихи, в которых скрывалась мамина тайна, но теперь она каждое утро шепотом перечитывала эти стихи, и ее подслеповатые глаза слезились от неизведанного ею доселе чувства дочерней любви. В поэтических строчках перед старушкой странным образом оживал образ ее матери, Анны-Марии, тоже рано осиротевшей, дочери нищего принца из Италии и голландской баронессы, сбежавшей из благородного дома.

– Ты видел замок на берегу морском?

Играют, сияют над ним облака;

Лазурное море прекрасно кругом.

– Я замок тот видел на бреге морском;

Сияла над ним одиноко луна;

Над морем клубился холодный туман.

– Шумели ль, плескали ль морские валы?

С их шумом, с их плеском сливался ли глас

Веселого пенья, торжественных труб?

– Был ветер спокоен; молчала волна;

Мне слышалась в замке печальная песнь;

Я плакал от жалобных звуков ее.

– Царя и царицу ты видел ли там?

Ты видел ли с ними их милую дочь,

Младую, как утро весеннего дня?

– Царя и царицу я видел… Вдвоем

Безгласны, печальны сидели они;

Но милой их дочери не было там.

После этого стихотворения в книжке стояло другое, от которого у Валентины почему-то сильно начинало знобить сердце.

Конец, все было только сном.

Нет света в будущем моем.

Где счастье, где очарованье?

Брожу под ветром злой зимы,

Рассвет мой скрыт за тучей тьмы,

Ушли любовь, надежд сиянье…

О, если б и воспоминанье!

Эти строки лорда Байрона Валентине были непонятны, поэтому, повздыхав, старушка переходила к чтению другого поэта – Людвига Уланда.

Судя по дате написания, последнее стихотворение в найденной книжке было записано Анной-Марией незадолго до ее смерти, и эти поэтические строки утешали теперь ее дочь Валентину в тишине комнаты пансионата для престарелых людей.

О нет! В холодную могилу

Я не хочу склонить главу!

О, если б время уложило