Владимир Чиж – Биологическое обоснование пессимизма (страница 8)

Если-бы простейшее органическое существо было наделено способностью чувствовать, оно, наверное, испытывало бы страдание и наслаждение всегда при тех-же самых условиях, а именно при захвате питания — наслаждение, при отсутствия питания — страдание, но у организмов сложных не может быть такого постоянного отношения между раздражением и чувствованием, потому что многие раздражения могут быть и полезны и вредны в зависимости от очень многих условий, часть которых нам неизвестна; ведь биология, а тем более патология — науки очень молодые. Еще я помню мучения голода в лазарете — кроме овсянки ничего не давали; есть хотелось страшно, но доктор говорил, что нужно голодать; теперь, напротив, заставляют при некоторых болезнях есть насильно; чувствование оказалась более верным, чем знание. Для того, чтобы не доверять чувствованию, нужно знать, почему оно обманывает, и я, напр., сомневаюсь, что-бы было полезно есть то, что не вкусно; для того, чтобы больной ел больше, нужно ему давать вкусные блюда, способные возбудить его аппетит. Относительность чувствований была причиной непонимания этого психического явления, и я не знаю более глубокого заблуждения в психологии XIX века, чем в учении о чувствованиях Гербарта и его школы31.

На третий из поставленных выше вопросов наука не может дать положительного ответа; но так как этот вопрос совершенно игнорировался, а между тем неизмеримо важен, то я считаю уместным остановиться на нем несколько подробнее. Кто ответит на этот вопрос, тот произведет одну из самых крупных революций во всей жизни человечества. В самом деле, страдают-ли животные так-же, как человек; если да, то, очевидно, мучить животных такое же преступление, как и мучить людей, если животные не страдают так-же, как человек, то с животными можно обращаться, как с растениями. Сравнительно недавно нужна была папская булла, чтобы признать за краснокожими право на звание людей; многие искренно были убеждены, что с краснокожими можно обращаться, как с бесполезными животными. До сих пор никто не задавался поставленным мною вопросом, меледу тем, если допустить, что животные страдают, то этого вполне достаточно, чтобы отравить существование всем хорошим людям32. Между вегетарианцами и противниками вивисекций не мало вполне искренних, разумно-мыслящих людей, сочувствующих животным für und an sich. Бесспорно есть люди, сочувствующие не только людям, но и животным; их не следует смешивать с теми, которые любят больше животных, чем людей; эти последние ничтожные эгоисты, чего про первых сказать нельзя.

Для многих поставленный мною вопрос покажется или праздным или очень простым или то и другое вместе; что он не праздный, доказывается возникновением обществ против вивисекций, обществ покровительства животных и, наконец, обществ вегетарианцев. Сошлюсь на авторитет Л. Толстого. В своей известной статье „Первая Ступень“ (Вопросы Философии. 1892) он развязывает, что мужик, с которым он ехал, „сильный, красный, грубый, очевидно, сильно пьющий“ и тот, когда увидел, как резали свинью, „тяжело вздохнул“ и сказал „ужели-ж за это отвечать не будут“. Очевидно, и для этого огрубевшего существа поставленный вопрос далеко не праздный.

Этот же вопрос не кажется праздным и этикам: по крайней мере Paul Janet33 его затрагивает, хотя и не разбирает с должным вниманием.

Вопрос этот может показаться праздным, потому что, повидимому, животные несомненно страдают так-же, как и мы.

Что животные страдают — это несомненно; также бесспорно, что они помнят свои страдания, по крайней мере это следует утверждать относительно многих животных; но все это еще не доказывает, что они страдают в том же смысле, так-же, как и люди. Для того, чтобы страдание было ужасно, для того, чтобы страдание было похоже на наше, оно должно быть сознаваемо, а мы не знаем — сознают-ли животные свои страдания.

Самые высшие умственные процессы могут быть бессознательны; даже такой спиритуалист, как, напр., Dunan34, допускает, что бобры и пчелы строят свои постройки и ульи так же, как гений, создающий бессознательно новые теории; бобры и пчелы только не сознают тех процессов, которые создают их удивительные постройки. Даже не вдаваясь в такие фантастические, по справедливому замечанию Fouillée35 предположения, как, напр., был-ли бы взят турками Константинополь, если-бы не было сознания, мы можем, на основании несомненных клинических наблюдений, утверждать, что человек без сознания может думать, поступать почти также, как и всегда. Отсутствие сознания, правда, характеризуется отсутствием воспоминания за весь период бессознательного состояния, но в продолжение этого периода больной помнит, что с ним было; но крайней мере, его поступки доказывают, что он помнит то, что с ним было во время припадка болезни. Я не ссылаюсь на больных с раздвоением сознания, потому что считаю опубликованные до сих пор случаи неубедительными: я видел один из наиболее известных случаев, описанный известным ученым, и эта больная, казалось мне, просто обманщица. Спросить себя — страдает-ли, действительно, эпилептик в период отсутствия сознания, сознает-ли свои страдания, помнит-ли свои страдания, а, следовательно, существуют-ли эти страдания? Можно сказать да, потому что он избегает неприятного, по всей вероятности, чувствовав боль и холод, кутался от холода и т. п., но можно сказать и нет, потому что для его сознания, для его личности, как таковой, страдания не существовали. Придя в сознание, эпилептик не знает о своих бывших страданиях. Я помню эпилептичку, с удивлением рассматривавшую перевязки на своих руках: она не знала, что во время припадка обварила кипятком свои руки; придя в сознание, она начала жаловаться на боль от обжогов; во время припадка она сопротивлялась наложению повязок, кричала при этой операции и старалась сорвать повязки; повидимому, и тогда она испытывала боль.

Во всяком случае несомненно, что многие умственные процессы могут быть бессознательны; больной в бессознательном состоянии никак не ниже по умственной деятельности большинства животных; для больного в этом состоянии, можно предполагать, нет страданий: придя в сознание он их не помнит, почему мы заключаем, что он их не-сознает. Дело в том, что мы можем себе представить бессознательные ощущения, представления, заключения, намерения, поступки — и мы их наблюдаем, но бессознательного страдания даже и представить себе нельзя36.

Чем слабее воспоминание о перенесенной боли, тем менее эта боль существует для сознания. Не мало людей совершенно забывают о перенесенных несчастьях: они, напр., знают37, что лет десять тому были в нищете, но не помнят страданий, причиненных нищетой; когда у меня болит зуб, то для меня было-бы большим счастием не помнить, не сохранить чувствования боли, испытанной вчера; конечно, еще лучше, если-бы чувствование боли состояло из отдельных моментов, при чем для меня существовал-бы только настоящий момент. В таком случае боль почти-бы не существовала, по крайней мере, была-бы ничтожна. Мы знаем еще из опытов Ch. Richet38, что суммирование раздражений столь слабых, что каждое отдельное раздражение не причиняет боли, вызывает боль; очевидно потому, что память сохраняет предыдущие раздражения; если-бы они не существовали для сознания, очевидно, эти раздражения не вызвали-бы чувствования боли. Конечно, сильные раздражения причиняют нам боль, даже если они воздействуют однократно и мгновенно, по несомненно, что сильные раздражения подчинены тому же закону, что и слабые, потому что для сознания боль в данный момент будет тем сильнее, чем более оно сохранило воспоминаний о боли, воспринятой в предыдущие моменты — если такие воспоминания не сохранились—их не существует. Тем, которые возразят мне, что боль возникает вследствие суммирования слабых раздражений, потому что таков закон возбуждения в нервах, я отвечу, что все психические процессы обусловлены строением нервной системы.

Интенсивность страдания у людей весьма неодинакова. Едва ли прав Fouilles39, доказывающий, что сила чувствований развивается параллельно силе умственных способностей. Это наиболее распространенное мнение основано на наблюдении многих, по не всех фактов; оно, конечно, верно относительно высших чувствований, потому что высшие чувствования действительно выражают собою богатство духовной жизни. Что-же касается низших чувствований — полового, голода, жажды, и общего чувствования — то весьма сомнительно, чтобы они развивались параллельно умственной деятельности. Значение чувствований для организма несколько другое, чем значение умственной деятельности, и потому сила низших чувствований не соответствует ни силе умственных способностей, ни даже ощутимости, восприимчивости. Сила чувствований даже не соответствует силе восприимчивости40; дикари вообще наделены прекрасными органами чувств — отлично видят, слышат, но чувствования у них бесспорно слабее, чем у цивилизованных европейцев, и вам понятно почему, они сильнее, „грубее“, т. е. их тело лучше переносит вредные воздействия, чем „нежный“ организм цивилизованного человека. Дурно сваренная пища, резкое изменение температуры обыкновенно вредны европейцу и почти безразличны для индейца. Чувствования соответствуют борьбе между жизнью и смертью в организме; попятно, чем организм „нежнее“ (употребляю это выражение как общепонятное, хотя и ненаучное, но ведь наука пока и не объяснила нам, что такое „нежное,, и „грубое“ телосложение), тем более для него опасны всякие процессы смерти, а следовательно в таком организме чувствования должны быть сильнее, чтобы оберегать его от вредных влияний. Человек крепкий, „грубый“ будет мало страдать, обварив себе руку, такое же повреждение у „нежного“ человека должно вызвать жгучую боль, потому что для второго тоже повреждение должно быть гораздо опаснее, чем для первого. Почти каждый знает, что после тяжелой болезни, во время сильных „душевных невзгод“ мы чувствуем сильнее: то, что прежде вызывало небольшое неудовольствие, причиняет жгучее страдание; между тем и наши умственные силы и восприимчивость остались без изменения или даже от болезни или горя временно, как нам кажется, ослабели. Чем „нежнее“ организмы, тем чувствования, как процесс соответствующий борьбе между жизнью и смертью, интенсивнее. Животные, без сомнения, „грубее“ человека: организм их лучше приспособлен для борьбы за существование, для противодействия внешним вредным условиям. Как известно, детеныши животных почти все выживают; за исключением травматических повреждений, болезни у животных очень редки. Ветеринария имеет дело почти исключительно с животными, живущими в искусственных условиях: породистые лошади, собаки, коровы, действительно, сравнительно часто хворают; их организм, вследствие условий их существования, стал „нежным“. Поэтому можно думать, что страдания только у немногих животных достигают значительной силы; может быть их страдания в роде тех смутных, неприятных чувствований, которые мы испытываем во сне.