Владимир Чиж – Биологическое обоснование пессимизма (страница 10)

Вот почему наслаждение при половом акте так интенсивно, а половое воздержание вызывает сравнительно слабое страдание; половой акт высшее, полнейшее выражение жизни. Половое воздержание только мало вредит организму; даже атрофия половых желез для всего организма не имеет рокового значения. Вот почему любовь сильнее смерти, любовь бессмертна; даже в грубо материальном смысле нет более полного, совершенного осуществления вечной, беспредельной жизни, как любовь; только одна жизнь беспредельна, безгранична, и потому любовь, как наиболее полное осуществление жизни, сильнее смерти — процесса предельного, ограниченного неизменными границами, которым подчинены все физические и химические процессы. Поэты как почти во всех вопросах и тут опередили науку; они угадали истинный смысл, истинное значение любви, и наука может подтвердить сказанное поэзией и объяснить то, что было хотя известно поэтам, но оставалось непонятным. В любви жизнь одерживает самую большую победу, потому что половым актом увеличивается жизнь, органическая, живая материя; и микроскопическая, семенная нить заставляет физические и химические процессы служить для целей жизни, т. е. для созидания нового живого существа и следовательно для увеличения суммы органической материи. Было бы непонятно, непостижимо, если-бы такая победа жизни не сочеталась с самым интенсивным чувствованием. Именно крайняя интенсивность наслаждения при половом акте наиболее убедительно доказывает, что наслаждение сочетано с жизнью; мало того, мы теперь можем утверждать, что интенсивность наслаждений вполне соответствует интенсивности жизни!

VII.

Пользуясь вышеупомянутой классификацией чувствований Ехnеr’а, как общепринятой, разберем, в каком отношении находится сумма страданий к сумме наслаждений. Прежде всего-нужно установить это отношение для чувствований, сочетанных с существованием нашего организма — т. е. тех, которые, как то думают многие, связаны с инстинктом самосохранения.

Очень нетрудно доказать, что сумма страданий, обусловленных существованием вашего организма, неизмеримо больше суммы наслаждений, сочетанных с существованием организма. На самом деле только до совершеннолетия сумма жизненных процессов преобладает над суммой процессов разрушения, затем в молодости, в лучшем случае, процессы жизни приблизительно равны и уже к сорока годам процессы смерти начинают преобладать над процессами жизни; как известно около сорока лет начинают седеть волосы; следовательно с сорока лет у большинства начинается увядание, ослабление организма или, говоря иначе, смерть начинает преобладать над жизнью; у самых здоровых с этого момента сумма жизненных процессов уменьшается и смерть медленно мало по малу побеждает жизнь; в старости сумма жизненных процессов неизмеримо меньше, чем сумма процессов разрушения. Это положение на первый взгляд может показать парадоксальным. Напомню вышеприведенное определение жизни Клод-Бернара и обращу внимание на общеизвестный факт: в глубокой старости смерть наступает иногда так незаметно, что окружающие не могут точно определить момента смерти. Конечно, это и есть наиболее естественная смерть, потому что процессы разрушения с сорокалетнего возраста, получившие преобладание над процессами жизни, мало по малу захватывают все более и более клеток, из которых состоит организм, и понятно, что наконец мало по малу умирают самые необходимые для существования организма ткани. Прекращение существования организма, как такового, и должно именно происходит так, как это бывает при „гнилой“ смерти в глубокой старости42. Едва-ли нужно доказывать, что у человека, имеющего седые волосы, потерявшего несколько зубов и т. д., жизнь, с ее ненасытимостью и потому с вечным стремлением к увеличению, уступила уже процессам разрушения. Хотя мы и мало вообще знаем „патологию здорового человека“, все таки для нас несомненно, что восстановление разрушаемых при нашем существовании клеток нашего организма после сорока лет происходит не так совершенно, как до сорока лет, почему организм с каждым годом неизбежно изнашивается. Только до сорока лет процессы восстановления приблизительно равны процессам распада, почему сумма жизни приблизительно равна от двадцать одного года до сорока, хотя к сожалению это можно говорить, умышленно допуская значительную неточность.

Хотя это грустно, но нужно признаться, что полное равновесие организма существует в течении лишь трех-пяти лет.

Если-бы вышесказанное было верно относительно громадного большинства, то наша жизнь была бы еще не так печальна; все таки в течении нескольких лет сумма наслаждений была-бы приблизительно равна сумме страданий, в продолжении двадцати одного года жизни сумма наслаждений преобладала-бы над суммой страданий и лишь во второй половине сумма страданий была-бы более суммы наслаждений. Правда даже такой расчет ни совсем верен, потому что из двадцати одного года мы должны вычесть пять-восемь лет бессознательной или малосознательной жизни; как бы в награду за то, что в лучшие годы жизни мы не можем сознавать нашего счастия, природа нередко „награждает“ нас под старость ослаблением психических сил, почему мы не можем сознавать вполне наших страданий. Такой расчет обыкновенно делают оптимисты по натуре; принято утешать себя, что молодость самый счастливый период жизни, затем наступает период сносного существования; старость в глазах большинства является как бы расплатой за избыток блаженства в молодости и старики очень часто именно утешают себя тем, что они „пожили“ в молодости43.

Я не знаю ничего наивнее, неосновательнее и даже просто нелепее этого наиболее распространенного, можно сказать, общепринятого мнения; по знаю, чем объяснить, что столь по существу неверный расчет громадному большинству кажется правильным; есть-ли это невольный самообман людей, желающих себя чем нибудь утешить, или происходит он оттого, что, как это давно известно, мы меньше всего обращаем внимания на самые важные, самые крупные явления. Такой расчет был бы верен, если-бы земной шар был устроен специально для блаженства человечества, а ведь еще недавно люди именно думали, что мир создан только для них и потому еще и теперь большинство не хочет ясно сознать, что люди должны вести с природою самую упорную борьбу. В настоящее время на земном шаре не имеется в достаточном количестве всего того, что безусловно необходимо для нашего существования т. е. материалов для защиты от холода и жара и пищевых веществ.

Другой вопрос, будет ли в будущем достаточно того, что необходимо для людей. Я сомневаюсь, что это когда нибудь будет, но теперь положительно для людей не хватает очень, очень многого. Для добывания пищи и материалов для жилища и платья человечество должно работать свыше своих сил, то-есть убивать себя и, наконец, наша жизнь сокращается болезнями; не говорю уже о том, что только в Европе хищные животные не уничтожают людей. Обо всем этом почему-то забывается, а между тем лишь самое ничтожное меньшинство не страдает от лишений, работы, болезней. Трудно даже себе представить все значение этих неблагоприятных для нашего существования условий, а именно эти то уменьшающие нашу жизнь условия и причиняют те страдания, которые на много превышают сумму наслаждений, обусловленных жизнью.

Жизнь человечества постоянно уменьшается этими условиями, потому что на земле нет того, что необходимо для жизни всего человечества; очевидно, громаднейшее большинство должно умирать, то-есть страдать. В самом деле, если-бы все родившиеся доживали до глубокой старости, то на земле давно не хватало бы места для всех, а между тем вышеприведенный расчет был бы верен только тогда, когда все родившиеся доживали бы до глубокой старости; следовательно всякое страдание сверх суммы страданий в этом расчете обусловливает бесспорное превышение суммы страданий над суммою наслаждений, а очевидно, что все на земле устроено так, что убивает людей, то-есть увеличивает их страдания.

Нищета — иначе я не могу назвать недостаток в самом необходимом — непосильный, вредный для здоровых труд и болезни убивают столько миллионов людей, причиняют столько страданий человечеству, что до сих пор ни одному гению не было по силам нарисовать картину страданий человечества. Самые высокие и благородные умы обращали внимание на сравнительно мелкие, ничтожные причины человеческих страданий напр. на дурное государственное устройство, несовершенство нравственных воззрений и т. п. и упускали из виду, что громадное большинство человечества обречено на медленную смерть от нищеты, непосильной работы и болезней. Наш ум не может хотя бы приблизительно определить бесконечную величину человеческих страданий вследствие названных причин; мы только можем утверждать, что изменить эту величину мы не можем, что человечество должно страдать вследствие этих причин, влиять на которые мы бессильны. Не трудно доказать справедливость всего вышесказанного.

Бесспорно, что культурные народы заняли лучшие, то-есть наиболее удобные для нашего существования страны; на крайнем севере, также как и под тропиками, условия еще хуже, чем в цивилизованных странах. Мы не имеем хотя бы приблизительных сведений о смертности нецивилизованных народов, но довольно точные данные о продолжительности жизни в наиболее культурных государствах по истине ужасны. В Пруссии средний возраст только 25,17 лет44; следовательно неблагоприятные условия сокращают нашу жизнь почти в четыре раза. Ведь если-бы нищета, труд и болезни не убивали нас и наших предков, то средний возраст умерших был бы 100 лет45, потому что наш организм устроен так, что если неблагоприятные условия не подавляют жизни, то он должен существовать, то-есть бороться с процессами разрушения в самом себе, по крайней мере сто лет. Cabanis, не смотря на весь свой ум, до такой степени не понимал значения всех этих условий, что называл смерть c’est le soir d’un beau jour; смерть в глубокой старости по его мнению так прекрасна, что только ошибки ума и чувствительности могут помешать de gouter la mort comme un doux sommeil46. Чтобы оценить, как глубоко ошибался Cabanis, нужно только посмотреть на таблицы смертности и мы увидим, что для громадной части человечества, вечер наступает на рассвете самого пасмурного дня, а умирать в старости, когда, по словам Cabanis, легко оценить прелести смерти, приходится ничтожному меньшинству. Из 100,000 родившихся до восьмидесяти лет доживают лишь 569, до сорока лет доживают менее половины, а именно 48157. Следовательно мы живем в таких неблагоприятных условиях, что только один из ста умирает естественной смертью; остальные даже в Пруссии умирают от неблагоприятных для жизни условий; эти условия, усиливая, увеличивая процессы разрушения в их организме, увеличивают сумму страданий преждевременно убитых.