Владимир Черняков – Записки грешника (страница 7)

Тобик, рыжий блохатый песик, посмотрел умными глазами на Николая и сочувственно завилял хвостом.

– А ну пайшоу двору! – грозно прикрикнула тетя Аня.

Тобик жалостливо посмотрел на хозяйку и еще сильнее завилял хвостом.

– Хатели яго у лясу оставить селита.

– Зачем?

– А ен старый ужо, скоро памреть. Сенька паехау у Мстислау, кинув яго каля дароги, а тады на другой день возращауся дамоу, а я ен там стаить бедный пад дажжом. Во який сабака верный… А ну пайшоу у сенцы! Каб табе пярун забиу!

Тобик послушно вышел.

– Еле выбрались из Донецка, – продолжал Николай. – Нацгвардия на блокпосту еще пропустила, а потом как нарвались на проверку у этих наемников Коломойского, у бандеровцев этих, которые вместе с «Правым сектором», так они тут же мордой в асфальт, автомат наставил и давай оскорблять матами: «Признавайся, шахтеры?». У них если шахтер – значит сразу враг, за ДНР и в ополчении служил. Потом на допрос потащили: «Кто в ополчении? Сдай своих знакомых, кто в ополчении». Серега одного назвал (уже погибшего одного шахтера) через два часа допроса с угрозами, его отпустили. А я, хули, старый уже – 50 лет, говорю: «Я сторожем работал, никого не знаю, я сторож». Руки посмотрели – пиздишь, говорят. А я на своем стою, говорю, сторож я – и все тут, ничего не знаю. Через час допросов отпустили. «Смотри, – говорят, – не дай бог узнаем, что врешь, пизда тебе, понял?»

Николай выходит на улицу под навес и жадно курит. На улице свинцовые облака – под цвет щетины на морщинистом лице Николая, льет дождь и дует холодный ветер. Лето закончилось. На худом теле Николая – старая военная рубашка, которая велика на два размера, и брюки с пятнами от солидола, которые уже никогда не отстирать. Деревенская гуманитарная помощь. Кажется, эта одежда раньше принадлежала пугалу на огороде, а до пугала – покойному супругу тети Ани, который работал комбайнером и трактористом в колхозе. Николай жадно затягивается и дрожит от холода. Он перехватывает мой взгляд и улыбается:

– У нас там жара была, я в тапочках, трико и в майке одной приехал – и все. Из всего нашего девятиэтажного дома там человек пять всего осталось! Представляешь, пять человек из 136 квартир! А что нам оставалось делать – ни воды, ни света. И только ночью градами туда-сюда. Наши нациков долбят, а нацики наших. В подстанцию попали, и свету хана.

– А кто попал?

– А кто его знает. Наверно, нечаянно. Вон к знакомой в комнату снаряд залетел, а она в это время на кухне была. Все разнесло в гостиной и в спальне… Хорошо, что она на кухню отошла. А так бы и ей хана была бы тоже. Как нашему соседу Володе. Парень – 28 лет, по утрам к нам приходил чай пить. Я ему говорю: «Володя, уезжай отсюда, тут жопа полная. У тебя есть куда уезжать». Он из Мариуполя родом, у него там родители, бабки, дедки. А он говорит: «Нет, Донецк – это мой город, никуда не поеду». И буквально на следующий день – соседка вся в слезах, идите, смотрите, Володя на улице лежит без головы. Мы пошли, а он в луже крови – 100 метров от дома. Возвращался с рынка, а тут обстрел из минометов, башку снесло осколком – и все. И кому жаловаться, и куда писать? Надо было ему уезжать в Мариуполь, у него там вся его родня и там спокойно. Мы поехали туда, мол, как беженцы от войны, а там – как узнают, что шахтеры с Донецка, так все – на работу не берут, на работу не устроиться. Говорят, есть негласный приказ – шахтеров на работу не брать. А без работы как? Жить же как-то надо на что-то…

Теперь хоть все нормально. Вчера ходил в сельсовет, берут на работу пастухом. Обещали два с половиной – три миллиона белорусских рублей (250 долларов). И хату дать. И дров на отопление. Хаты есть... Старики вымирают… Ничего… В 44-м, наверно, хуже было…

– А шахтером сколько получал?

– Семь-восемь листов (тысяч, донецкий сленг) в месяц выходило. У нас шахта взрывоопасная была. Но уголь хороший, и угля много. А сейчас, наверно, туда только два человека спускаются, газ откачивать и воду. Соседнюю шахту уже затопило. А газ надо откачивать. Если его не откачивать, он же взорваться может. Там же столько шахт. Донецк весь на шахтах стоит. Если газ ебанет, от Донецка ничего не останется.

– Как вы думаете, кто победит? – спрашивает Света, жена Николая, – наши или нацики?

– Не знаю. Америка и Евросоюз на стороне Украины.

– Так неужели Путин нас бросит?

– Не знаю. Как договорятся.

– Если Путин нас бросит, то наших там всех побьют… А как вы думаете, правда, что квартиры шахтеров потом бандеровцам с западной Украины отдадут?..

БЫЧКИ

Катался на велосипеде по сельской местности. По родным местам. Я знал, что мой маршрут будет пролегать рядом с фермой, где выращивают бычков, поэтому прихватил для них немного хлеба. Когда подъехал к ферме, то увидел, что бычкам не до меня – они носились по загону, а глаза их были наполнены ужасом. Несколько их собратьев уже загнали на прицеп, где они жалобно мычали.

– Куда их? – спросил я водителя, который попыхивал цыбаркой в пшеничных усах.

– Как куда? На бойню. Куда еще, – сказал мужчина, дружелюбно улыбаясь и вытирая со лба пот. – Погода сегодня хорошая, солнышко. Сейчас бы на речку…

Когда я возвращался, оставшиеся бычки уже успокоились и с удовольствием съели мой хлеб.

Чем-то мне все это напомнило рассказы о сталинских временах. Чекисты расстреляли одного моего прадеда за отказ вступать в колхоз, а другого сослали в Сибирь, где он сгинул. Интересно, как их арестовывали? Как это происходило? Как с бычками?

ДЕД ЛЯКСЕЙ КАРПОВИЧ

Дед Ляксей Карпович сворачивает газетную самокрутку из домашней табаки и зычно покрикивает на свою 80-летнюю супругу, которая расставляет угощения:

– Машка, еп твою мары! Ходи ровно! Что ты дыбаешь согнумши? Ходи ровно, как я! Учу ее ровно ходить, – сообщает мне Карпович. – Учу-учу, а толку никакого. Потому что все бабы – дуры. А ты, деточка, значит, в Ленинграде учишься? Глядел передачу по телевизору про твой Ленинград… Там эти, как их, еп их… Ну он сюды сабе укол, и тады як пьяный… Как же их, еп их мать! А! Во – аркаманы!!! А нашто это они? Тий-та у вас в Ленинграде гарелки нема?

– Да вроде есть.

– А нашто это яны тогда? Наверно, дренная гарелка у вас там… А ты, деточка, не аркаман?

– Нет, что вы, дедушка!

– Гляди! А то не дай бог узнаю, так тады кляуцом в лоб как ебну! И не посмотрю, что ты ученый! Гляди мне, деточка, не будь аркаманом – пей гарелку! Да! Деточка, бери бидон! У меня три останется. Мне не жалко. Три бидона мне хватит. Машка не пьет…

– Спасибо, дедушка, не возьму.

– Ты что, думаешь, что у меня гарелка как у Ивана Тарасенка – из свеклы? Деточка, да разве ж я табе гауно предложу? Бери! Мою гарелку даже батюшка пьет! Разве батюшка пиу бы гауно?

Дедушка Карпович горячится и настаивает до тех пор, пока я не соглашаюсь взять бидон самогонки в Санкт-Петербург.

БЕЗВОДИЧЕСКАЯ ЦЕРКОВЬ

– Дедушка! – кричу я. – А церковь в Безводичах была деревянная или каменная?

– Большая была церковь, – говорит дед Анатолий Павлович, – и народу всегда много молиться приходило. Со всей округи приходили. И при немцах приходили. И молились. Немцы церковь не возбраняли. Молись на здоровье. Это после войны партия видит – много верующих. После войны вообще – на воскресной службе люди на улице стояли. Войти нельзя было. Партия видит такое дело – тогда ж коммунизм строили… Значит надо церковь разрушить… Люди такие паскудные были. Они всегда предавали. При Сталине доносы писали, потом при немцах доносы писали. Потом немцы ушли – они опять доносы пишуть. Сыманок на твоего прадеда донос написал и на батьку майго написал – и их сослали в Сибирь из-за этого доноса. Одно-единственное письмо получили от батьки: «Прибыли на конечную станцию Тында». Это в Сибири. И больше писем не было. А потом Сыманок в полицаях служил, а потом, еще при немцах, на железную дорогу устроился. А потом, когда освободили, всех мужиков поголовно – в Красную армию. А кто на железной дороге – тому открепление от армии. Вот моего брата забрали в армию, 18 гадоу ему было, и все. И не вернулся. А Сыманок потом в управу на работу устроился, начальником стал…

– А церковь каменная была? – кричу я вопрос еще раз.

– Ково? Церковь? Кирпичная. Крепкая была. Долго не могли разбурить. При царе на совесть строили. И дома, и церкви. Тросами цепляли стены и трактором тянули. Мне говорят: завтра пойдешь ломать церковь. Я говорю: не могу. Грех. Они к напарнику – тот: за бесплатно ломать не буду. Платите. Они видят – деваться некуда. Ладно, говорят, заплатим. Ну, он и ломал. А я не ломал. Люди возмущались, а председатель колхоза говорит: мы из церковных кирпичей дорогу улучшим. Вот они дробили эти кирпичи и раскидывали их по дороге по Безводичам, каб грязи не было и можно проехать. Дорогу они так делали, каб им чума якая нехай! Где эта дорога?

– А немцы церковь не трогали?

– Немцы? Боже упаси. Они наоборот – молитесь, пожалуйста. Немцы и колхозы сохранили. Все работали в колхозе при немцах и получали даже троху больше, чем при советской власти. Не намного, конечно. Война все ж.

– А когда сломали церковь?

– В 53-м году, когда Сталин умер. А напарник мой потом пьяный утонул в речке. Тогда в Безводичах большая речка была. Столько рыбы было. О-ой! Все ловили: и щуки, и караси, и плотва, и окуни, и мянтузы, о-ой! И голавль даже водился. А потом – мелиорация, и речке пиздец. Тяперя в ней захочешь – не утопишься…