Владимир Черняков – Записки грешника (страница 6)

В сельхозакадемии Коля познакомился с Ниной. Она тоже была деревенская, из соседней области. Через два месяца после знакомства они поженились. А через год у них родился мальчик Коля, Нина настояла на этом имени. А потом родилась Нина. Имя дочке дал Коля. Нина родилась уже в Ростовской области, куда Колю отправили по распределению. Лет через десять Коля решил стать фермером. Еще через десять лет Коля купил восемьдесят гектаров земли.

Двадцать лет Коля не был на родине. Его мать умерла от астмы еще когда он учился на первом курсе сельхозакадемии. А через три месяца от горя и водки умер отец. На похоронах отца Коля стоял с серым лицом и с белыми висками и пытался заплакать. Коля плохо соображал, в ушах свистело, в горле стоял огромный ком, а слезы не шли. «Наверно, в аду так», – думал Коля. Братьев и сестер у него не было.

Колю всегда тянуло на родину в Безводичи. Ему часто снились родниковая речушка с кувшинками, где вода всегда была ледяной, сырой еловый лес, куда он ходил за грибами, разноцветные коровы на пастбище, которых он подростком помогал пасти, а еще Коля очень хотел увидеть бабушку Феню. Он всегда чувствовал, что она охраняет, оберегает его. Коля приехал к ней на 90-летие.

Бабушка Феня сразу его узнала.

– Деточка мой, я знала, что ты ко мне приедешь. Какой ты богатырь стал! Ходи сюды, дай тебя обниму.

От бабушки веяло деревней – сеном, парным молоком и торфом.

– Знала, что пока не увижу тебя, не помру. А Мурзочка моя померла. Нема моей Мурзочки, так скучаю по ней, как по человеку. Теперь и поговорить мне не с кем.

– Бабушка Феня, ну как я мог к вам не приехать! И еще приеду. Живите до 100 лет, бабушка.

– Помру я скоро, Коленька. И Безводичей скоро не будет. Умрет деревня. Будет один пустырь.

– Почему?

– Председатель колхоза большой грех сделал, старое Безводичское кладбище разбурил, разровнял, деревья посрубил и бураки там посеял. Нашто председатель старое кладбище перепахал? Ничего путного там не вырастет. Не будет больше Безводич. Поле из кладбища сделал, ничего там не вырастет, а деревню убил. Это зло большое. Наши безводичские предки этого не простят. Я умру, и деревня умрет. Пустырь будет.

Через двадцать лет Коля опять приехал в родную деревню. Воздух пах осенней сыростью. Наполовину облетевшие березки легко шелестели своими желтыми платьицами. Хмурые ели в зеленых мундирах подступили плотным строем к самой речке и мрачно молчали на всю округу. Беззвучные косяки черных птиц в белесом небе улетали на юг. Деревни не было. Ни одной хаты. Молоденькие березки и осинки росли прямо на главной улице. Тишина была нестерпимой.

О хате бабушки Фени напоминали только разросшиеся кусты одичавшего шиповника. Вокруг шиповника летала желтая бабочка. «Откуда она взялась в конце октября?» – подумал Коля. Красных георгинов не было. Коля заплакал.

ШУРКА

Приехал на Радуницу к бабушке. Она теперь на кладбище. Как и многие мои родные и близкие. Например, дед Шурка. Его сиротливая могилка начала зарастать травой. Надо было прибраться. Шуркины дочки в свое время уехали в Украину. Из-за войны они не могут приехать на могилу отца. Наверно, ветеран Великой Отечественной, бравый солдат Шурка вращается в своем недорогом гробу. Пока я убирал могилку, Шурка внимательно наблюдал за мной со своей фотографии. У него были синие глаза.

– Дедушка, за что ты орден Славы получил?

– За освобождение Могилева. А на самом деле, не знаю. Один с расчета живой остался. Меня только призвали в армию, учебка – и в артиллерию. Комбат, помню, у нас был красавец, капитан, косая сажень в плечах, холодной водой по утрам обливался. И в первый день наступления мы по немцам, а они по нам. Все только кричат: «Шурка, снаряды давай!» И комбат кричит. А я перепуганный снаряды бегом подношу. И тут бац – разрыв, я со снарядом бегу, а тут товарищу комбату осколком голову отсекло и мне под ноги. Я снаряд бросил, схватил голову товарища капитана и к его туловищу бегу на место приставлять. А расчет кричит: «Шурка, еп твою мать, брось голову, неси снаряд!» Как это голову командира бросить? И положить некуда, кругом грязь… А они кричат: «Шурка, еп твою мары, давай быстрей снаряд неси, капитану пиздец». Грохот кругом. Пришлось положить голову рядом с товарищем капитаном. Ага.

Четыре дня наступали до Могилева. Дошли до окраин города. Жрать охота – сил нет. Пока четыре дня наступали, нас никто не кормил. Лантушша подвело так что, не дай Божа. Хлопцы говорят: «Шурка, там находится немецкий продовольственный склад, беги скорей туда, пехота оттуда тушенки раздобыла». Отправили меня за тушенкой. Ага. Я Могилев троху знал, дошел до склада. И только я до него дошел, как начали немцы из пулемета с водонапорной башни поливать. Головы не поднять. Чуть пошевелился – ен – «тра-та-та». Лежу голодный. А склад – вон он рядом – 50 метров. И рядом немец мертвый лежит. Лежим вместе. Делать нечего, я смотрю, у немца фляжка. Взял его фляжку, что там? Понюхал – гарелкой пахнет. А нас политрук предупреждал – немецкую гарелку не пить – она вся отравленная. Специально отравы добавляют, каб нас травить.

Ладно, лежу час, второй, а пулемет все стреляет, и пули рядом – цок, цок по кирпиччу. Думаю, один хуй убьют, дай хоть отравленной гарелки выпью перед смертью. Выпил я всю фляжку у немца. А потом думаю: «А вдруг эта немецкая гарелка отравленная, и я все равно памру?» Плюнул я на пулемет, хай стреляе. Пополз на склад, выбрал там самый большой и тяжелый ящик и пайшоу в батарею. Хай пулемет стреляет, мать яго пройбу. Ну упал там несколько разоу – гарелка на голодный желудок и кирпичча кругом. Но до батареи дошел. «Хлопцы», – говорю, – «я вам тушенки принес». Упал и уснул. Проснулся, а хлопцы на мяне матом: «Шурка, ты чаго принес?» – «Чаго?» – «Варенья вишневого в стеклянных банках! А банки побил почти все. Пришлось со стеклом есть. Жрать-то хочется!»

Вот за это, деточка, меня и наградили орденом Славы третьей степени.

ПЕТЯ-НЕМЕЦ

Будучи подростком, я любил на каникулах помогать бабушкиным односельчанам пасти коров. Вся деревня по очереди пасла коров – хата за хатой. Однажды я пас коров вместе с Петей-Немцем. «Немец» было Петино деревенское прозвище.

Немец, небритый худощавый мужичонка лет сорока, пас коров в старом свадебном костюме, засаленный пиджак был надет поверх серой майки, брюки заправлены в кирзовые сапоги. Петя постоянно курил газетные самокрутки из махорки. Однако вонючий дым махорки все равно не мог перебить Петиного перегара. Все коровы слушались Петю-Немца. Применять хлыст ему не было необходимости. Один Петин окрик: «Куда пошла, блядь!» повергал буренку в послушный ужас, и она быстро возвращалась в стадо.

Вечером я спросил бабушку, почему Петю все зовут Немцем.

– Яго матка с немцем в войну нагуляла. Боялась, каб ен по-немецки не заговорил. Абашлося.

ДОНЕЦКИЕ РОДСТВЕННИКИ

Так случилось, что моя крестная, тетя Аня, приютила в своей хате очень дальних родственников, приехавших в Беларусь не из-за ностальгии по исторической родине, а по более уважительной причине: их дом разбомбили. Вот они и приехали в деревеньку на востоке Беларуси в конце августа. Тут когда-то жили их родители. Теперь осталась лишь тетя Аня.

Тетя Аня готовила ужин вместе со своей племянницей из Донецка Светой, а Николай, ее муж, и двое их взрослых сыновей сидели на веранде, курили и беседовали со мной под монотонный шелест дождя. Николай всю свою жизнь проработал на шахте. Заработал на хорошую трехкомнатную квартиру в Донецке.

– Я не за белых и не за красных. Мы просто хотим, чтоб нас оставили в покое. Чтоб мы жили сами по себе, спокойно работали – и все. Пусть они у себя в Киеве устраивают свои эти майданы-хуяны вместе со своими нациками и «Правым сектором», пусть делают что хотят. А мы чтобы сами по себе.

– Что значит «сами по себе»?

– Донецкой республикой. На хуя нам кормить этих нациков? Чего они к нам приперлись? Мы к ним не лезем. Мы ж не лезем в Киев или во Львов и не указываем им, как им жить. Пусть оставят нас в покое. Так нет же. Шлют этих юнцов на убой. А что он сможет, восемнадцатилетний пацан, против матерых взрослых мужиков? Это ж пушечное мясо, их Порошенко и этот очкатый кролик (Яценюк) на убой бросают. У нас хоть в армию отбор, там смотрят, можно тебе автомат в руки дать или нет. И сразу в бой не бросают, а сначала человек проходит подготовку в специальном лагере два месяца.

– Где?

– Не знаю точно. Говорят, под Ростовом.

– А кто воюет за ДНР?

– Сейчас уже 50 на 50. 50 процентов местные – шахтеры, ну и Россия помогает.

– А много людей за ДНР?

– Да все шахтеры. Все поголовно. 80 процентов населения Донбасса – за ДНР. И я пошел голосовать за ДНР. И никто меня насильно не заставлял. Мы хотели спокойно жить на своей земле. Это наша земля. И нам надоело кормить Киев. А этот клоун Тарута где? Губернатор хуев – в Киев давно съебал. Траншей понарыл, оборону устраивал. Кучу денег истратил на траншеи и съебал. Защитник. Вместе с Ахметовым теперь сидят там в Киеве, миллионы свои защищают…

Сергей замолчал, выстраивая домик из пачек сигарет.

– Как мне теперь пенсию оформить? Звонил на шахту, там никто трубку не берет…