Владимир Черненко – Спасибо, друг! (страница 51)

Я не мешаю хозяйке: я гость привычный, свой, обыденный. Я сижу, прислушиваюсь краем уха к доносящемуся биению жизни города, к этим веселым голосам, и в который раз рассматриваю фотографии, письма, рукописи писателя. И стараюсь представить его вживе, каким он был. Это и радостно, и тревожно, и загадочно. И думается мне: как бы рад был Михаил Павлович слышать эти голоса…

По всей квартире гуляет мягкий вешний ветерок. Я думаю о хозяине этого дома. Как мне хотелось бы хоть раз пожать ему руку. Но его нет. Его давно нет. И теплая грусть охватывает меня. Я сижу и размышляю о стихах его, о делах его, о судьбе его.

…Ныне эта улица носит имя Михаила Лихачева.

Берестяной туесок

Существует у нас такое хорошее явление: дружба народов. Очень значительно это понятие. Оно приобретает особенно глубокий смысл, когда наполнено конкретным, житейским содержанием. Вот потому мне хочется рассказать о дружбе русских писателей с коми-пермяцкими. Она скреплена нашей общей работой. А люди труда, как известно, отлично понимают друг друга… Но не надо пышных слов. Наш общий труд полон внутренней простоты.

Множество раз доводилось мне бывать в Кудымкаре, в Коми крае. Гостим мы там, что называется, при любой погоде. И добираться нам туда приводилось по-всякому. Но вот когда речь заходит об этой дружбе, мне на память неизменно приходит февральская вьюжная ночь и переметенная сугробами дорога от Менделеево до Кудымкара.

Напористый газик пробивает путь через снега во тьме и мелькающем двойном луче ослепительных фар. Лучи выхватывают из мглы то дымящиеся серебряной пылью кромки сугробов, то зубчатые черно-синие вершины плотной тайги. Машина продвигается рывками, надрываясь и надсадно урча. Переваливается через увалы, пронизывает пронзительными мечами мельтешащую косую белую снеговую сетку. Переваливается, раскачивается из стороны в сторону и вдруг втыкается всеми четырьмя колесами в мягкое и непробиваемое.

И тогда мы гурьбой выскакиваем в своих городских штиблетах наружу, в снежную замять, и на плечах своих и на руках, оживленно перекликаясь и костеря почем зря небесную канцелярию, выносим машину, выталкиваем ее на твердое и ровное, вновь вваливаемся, запыхавшиеся и разопрелые, в тесную коробку и пробираемся дальше, до следующей застопорки.

И вот так все эти сто километров, сто веселых и трудных верст.

А потом — ночная спящая гостиница, тесная комнатушка, горяченнейший густой чай, и нескончаемые оживленные разговоры далеко заполночь, и стихи, и взаимная пикировка эпиграммами и рифмованным остроумием.

И утром чуть свет — вот они, наши друзья, — коми-пермяцкие писатели распахивают дверь и стряхивают с шапок своих снег. Они еще накануне по телефону знали о нашем приезде. И видно, что они искренне рады встрече, они пришли со своими новыми стихами и рассказами, выкладывают рукописи и книжки на стол. Начинается работа.

Книги, переводы — вот главное в этой работе. А их сделано немало за последние времена нашими общими усилиями.

И тут по законам гостеприимства, мне кажется, сначала надо назвать имена наших столичных коллег — поэтов Ивана Молчанова и Николая Старшинова. В свое время они много помогли в этом общем нашем деле. Доброго слова заслуживают живущие ныне за пределами нашей области Виктор Астафьев и Людмила Молчанова. И, конечно же, как не вспомнить Клавдию Васильевну Рождественскую, которая длительное время руководила Пермской писательской организацией, — именно при ней было положено начало тесному и постоянному общению с коми-пермяцкими литераторами.

Имена Владимира Радкевича и Бориса Ширшова широко известны. Но кроме своей личной поэтической работы они немало сил и энергии отдали переводам. Вплотную к ним примкнули Алексей Домнин, Авенир Крашенинников, Лев Кузьмин. У всех у них в активе немало переведенного с коми языка на русский. Интересная работа предстоит и впереди. Есть переводы произведений Михаила Лихачева, Андрея Зубова и Ивана Гагарина, Степана Караваева и Николая Попова, Ивана Минина, Василия Климова, Михаила Вавилина и Валериана Баталова — но очень многое ждет своей очереди.

Общение взаимное — и польза взаимная. Общение с коми-пермяками, поездки в Кудымкар, разъезды по Коми округу в колхозы и леспромхозы творчески обогатили и самих пермских литераторов. В свое время старейший наш писатель Александр Николаевич Спешилов на основе своих поездок и впечатлений написал повесть «В лесах Прикамья» — о труде и жизни лесозаготовителей Севера. У Бориса Ширшова есть цикл стихотворений, посвященных той же теме. У Владимира Радкевича после каждой поездки откладывалось в «поэтическую копилку», кроме переводов, еще два-три новых своих стихотворения. Алексей Домнин напечатал книжку поэтических переложений по мотивам коми-пермяцких преданий «Сказания о Кудым-Оше и Пере-охотнике». Удачно сотрудничают Лев Кузьмин и Василий Климов, создавая книжки для детей на материале коми-пермяцкого фольклора. Есть и другие примеры.

Сущность такого творческого содружества заключается именно в непрестанном и тесном общении. Расстояние — делу не помеха. Мы часто бываем гостями коми-пермяков, а они — частые наши гости.

Каждый из них заслуживает доброго слова. О жизни и творчестве каждого можно бы много порассказать интересного. При всей их схожести они очень разные — и по темпераменту своему человеческому, и по творческим своим устремлениям, — как это и положено настоящему художнику.

Сейчас я назову только одно имя: Степан Иванович Караваев.

Нельзя сказать, что были мы с ним закадычные друзья. Нет, к сожалению, этого не было. У нас были только ровные, спокойные, деловые товарищеские отношения. Очевидно, причиной тому была определенная разница в возрасте. А вернее всего то, что, повсюду и всех располагая к себе своей обаятельностью и простотой, он в то же время умел создавать некую определенную дистанцию. И потому, мне кажется, столь неохотно и скупо говорил он о себе и своей жизни — и в товарищеском кругу, и в доверительной беседе с главу на глаз, и на читательских встречах. На них — в особенности; лучше я прочитаю вам стихи, говорил он, чуть улыбнувшись.

У него был ровный и покладистый характер, спокойная деловитость, некая хозяйственная обстоятельность. Эти его качества, как мне представляется, сказались и в его семейной жизни. Что и говорить, жена его, Мария Петровна, замечательнейшая женщина, была верным и надежным другом его во всей их долгой совместной жизни, поддерживала и подбадривала в тяжелую минуту, умела искренне радоваться его радостям. — но ведь и мужчина в таком случае должен быть достойным такого отношения и любви, не правда ли?

Не знаю, как другим, но мне только однажды довелось видеть его во гневе. В те декабрьские дни мы побывали в Кебратах, в ряде лесопунктов Верхнекамского леспромхоза и теперь возвращались из Гайн в Кудымкар. Надо сказать, что мне в этой поездке со Степаном Ивановичем было просто замечательно: он знал многих, повсюду у него друзья-знакомые, да и его в округе знавал каждый начитанный человек. Поэтому все бытовые и прочие заботы вполне естественно и как-то незаметно легли на его плечи. Я просто был при Степане Ивановиче вроде как сопровождающий. Так и в Гайнах — он быстренько сумел договориться в конторе местного торга, что нас завтра ранним утром возьмет с собою порожняя машина, направляемая в Кудымкар за товаром.

На беду, шофер нам попался молоденький и, видимо, избалованный. К тому же он, шофер, вообразил, видимо, что не получит с нас денег, поскольку не по дороге нас подхватил в свою кабину, а усадил по приказанию начальства своего.

И вот началась эта завершающая наша поездка. Выехали мы затемно. На улице стоял морозный туман, «бимороз» — «огонь-мороз». Голоса звучали приглушенно, моторы автомашин пофыркивали и постукивали тоже глухо. Мы пристроились в конце колонны из десятка грузовиков. Впереди осторожно шел самый мощный из них. То и дело колонна останавливалась, там, впереди, шли в ход лопаты, разлетался по сторонам сухой снег, потом мы медленно трогались дальше. Раза два или три подруливали всей колонной к придорожной столовой, наскоро грелись огненными щами и чаем — и дальше, дальше, все эти двести километров. Так добрались до Белоево. На землю уже опустился глухой и темный вечер. Стало еще морозней. Снег под ногами не хрустел, а визжал. Но в столовке было тепло, парно и даже уютно. Мы со Степаном Ивановичем, покряхтывая, пили чай, а шофер наш в сторонке любезничал с раздатчицей.

Покручивая в руке ключик зажигания на блестящей цепочке, шофер подошел к нашему столику. Будто между прочим и словно нас это совершенно не касается, он сообщил:

— Заночую я здесь…

Растерянные, мы отставили свои стаканы.

— Как так! А мы?

— Что ж, — он пожал плечами. — Да на любой попутной. Здесь часто ходят… Двадцать-то километров!..

Как будто в такую пору и в такую погоду не все равно где остаться на полпути — за двадцать километров или за сто двадцать?

— Нет, вы это всерьез?

Он усмехнулся — сытый, бодрый, с перспективой:

— Какие же тут шутки? Устал. Отдохнуть надо.

Степан Иванович медленно поднялся. Некоторое время, показавшееся мне вечностью, он смотрел не мигая в глаза шофера. Прямо в лицо его выдохнул: