Владимир Черненко – Спасибо, друг! (страница 48)
— Научим, как ловчее. Сам покажу, что к чему.
— И косить небось, заставишь?
— Будет такая охотка — отчего не помахать горбушей? Дело мужицкое, с малых лет приучаться надо. А кто, окромя меня, за это возьмется? Отца-то нету? После сама спасибо скажешь… Три пуда ржи дам. Один пуд сразу, остальное — после. А коли на всю страду пойдет, до первых снегов, — то и все пять. Цельный мешок! А пуд — хоть сейчас пойдем — насыплю. Немного, мокась, осталось хлебушка-то, дай господь-бог до нового дотянуть, а тебе насыплю, как не помочь одинокой? А парню, видишь, самому охота поразмяться. Чего ему собак гонять по улице?
А Мирош — к тебе, Акуль, к своей матери родной:
— Мамук, надо, я пойду к дяде Гаврилу.
И Гаврил, будто от внезапной мысли:
— А попривыкнешь, наловчишься — я тебя насовсем возьму. На пять лет возьму! Вырастешь — таким молодцом станешь! Экий из тебя молодец получится, любо-дорого!
— Мамук, и на пять лет пойду!
Что ты сказала тогда, Акуль? А что и было тебе сказать в ту пору?
Ты сказала:
— Не знаю… Замучаешь ты его, Гаврил…
Гаврил только рукой взмахнул:
— Небось! Парень крепкий. Да на моих-то харчах! Айда в волостное правление, бумагу справим.
И вот вы в волостном правлении. За тяжелым столом сидит старшина, неподалеку от него, за своей конторкой, — писарь. И вы перед ними. Гаврил Яран чуть впереди. Шапку мнет, но говорит ласково и с достоинством:
— За пять лет — сто рублей деньгами. Да хлебом. Капитал! Себе в убыток, сироту жалеючи. Много ль парнишка наработает? Какой с парнишки спрос? Коней напоить, коровенкам соломки-сена бросить. Играючи можно. Все посильно. Пускай привыкнет. Так, Елизар Тихонович?
Внушительно крякнув, старшина говорит:
— Все так, Гаврил. Нечего тянуть. Писарь, готовь бумагу.
— Сей минут, сей минут…
Помнишь, Акуль, что ты сказала тогда в раздумье?
— Земли нам, Мирош, не положено, как хочешь живи. Выбросила нас судьбина на дорогу, а как по ней идти, как пробиваться, кто знает…
А что сказал Гаврил?
— Мирошка, полно тебе думать-раздумывать. У меня тебе шибко хорошо будет. Жратвы досыта каждый день, сошьем тебе новую рубаху да штаны, лапти новые заведем, будешь у меня таков, мать родная увидит — не узнает.
Мирош:
— Понимаю, дядя Гаврил. Работать надо. Слушаться.
Старшина:
— Слушаться и не перечить. Человека из тебя Гаврил хочет сделать. Понятно? Писарь!
Писарь тут как тут.
— Сей момент. Готово, Елизар Тихонович. Гаврил, пройди распишись. И ты, Акуль, поставь подпись.
— Темна я. Грамоте не учена.
Старшина:
— От, дух нечистый! Писарь!
— Слушаю-с!
— Кликни кого-нето!
— Слушаю-с!
И — в окошко растворенное:
— Эй ты, как тебя!..
Оттуда:
— Чевой-то-те?
— Грамоту разумеешь?
— Чевой-то?
— Подпись, говорю, поставить умеешь?
— Две зимы в школу бегал, как же.
Помнишь, Акуль, как парень надсадно скрипел пером и приговаривал буква за буквой: «С-ю-з-е-в»… А писарь ему с издевкой:
— Эх, и буквы у тебя ложатся — будто жерди расшатанные!
— Давненько не писал, с прошлой зимы. Забывать начал. Боле ничего? Идтить можно?
— Ступай. — Это сказал старшина. — А ты, Акуль, еще раз накажи Мирошу: пусть он благодетеля своего, Гаврила Ярана, пуще господа-бога боится и слушается, словно отца родного. Держи бумагу! Ступайте! Без вас забот полон рот.
И все-таки ты, Акуль, решилась тогда:
— Что-то я хотела спросить у тебя, Елизар Тихонович… Прошение я оставляла писарю, вот ему, Ивану Ефимовичу. Чтоб начальнику отправил земскому. Отправил он — нет?
— Прошение? Бумагу? О чем?.. Писарь!
— Послали, ждем ответа, после сообщим.
— Придется еще ждать? Сколько же? Так, хоть и начальство, нельзя делать…
— Ты, баба, начальство не охаивай. Слушай, что тебе говорят. Бумаге дан ход, сказано? Сделаем, что надо, ясно? Ступай, ступай.
Вспыхнула в тот раз ты, Акуль, но ничего больше не сказала, пошла к двери, столкнулась с урядником, Семеном Ивановичем. И он тебе тоже с издевкой:
— Как живешь-можешь, Акуль? Все цветешь, хе-хе… Лицом румяна, словно малина, сама мягкая да сдобная. Когда в гости позовешь, хе-хе?..
И тут прорвалось у тебя, Акуль:
— Эх-х, вы!..
Но больше ничего и не сказала. Ушла, чуть не плача. Свет белый не мил. Не слышала ты, как весело потом спрашивал урядник у старшины:
— Рассерчала, видать, бабенка. За что это она так на вас?
— На всех она, — проворчал старшина.
— И на меня?
— И ты не святой. Бумагу требует направить земскому. Вот она, извольте. Вот. И про Егора Чебреня…
— Спохватилась баба! Кто это ее мог науськать? Кто сочинил?
— И про Сюлепеткина, и про всех нас, и вообще… Жалоба. Форменная жалоба!
Урядник удивленно поднял брови:
— Да как она посмела! Да как она посмела посметь?!