Владимир Черкасов-Георгиевский – Орловский и ВЧК (страница 59)
Сидящий за столом у самовара Орловский откинулся на спинку стула, потер пальцами непривычно голый подбородок и печально усмехнулся:
— Ежели говорить историческими категориями, это, безусловно, так, Алексей. Та смута, которая прекратилась с избранием первого Романова, возобновилась в полной силе триста четыре года спустя, едва Государь Николай Александрович отрекся от престола. Романовское время было временем усиления и возвеличения нашего Отечества, для его продления и трудились мы, правые монархисты. Поэтому разрушители России пошли против Царя. Свергли изменники того, кого посмели клеветнически называть Николаем Кровавым, и их «бескровная революция» залила кровью страну. Правые были разбиты, Русь пала. Торжество Родзянки и Львова привело к Ленину и Троцкому.
— Как горько, что никогда нам теперь не уйти от вопиющего факта! — качал головой лейб-гренадер. — В течение трехсот лет работали Романовы и создали великую империю. В течение нескольких месяцев камергер российской революции, форейтор большевичества Родзянко, отвратительно смехотворная Брешко-Брешковская, гучковы, терещенки, керенские довели ее до гибели.
После этого они не сказали друг другу больше ни слова, легли спать, не раздеваясь, с револьверами под подушкой.
Утром Буравлев указал Орловскому адрес Мурашова, по которому отправлялся. Лейб-гренадер почему-то обнялся с ним, словно уже прощаясь, и ушел по морозным улицам выполнять самое ответственное задание резидента.
На 4-й Линии, подходя к дому № 5, где под фамилией Оглашов жил его друг, Алексей, не вынимая руки из кармана казакина, взвел курок револьвера. Он вошел во двор, по-питерски замкнутый домами в колодец с единственным входом-аркой через подворотню одного из зданий. Поручик направился к нужному парадному и перед тем, как открыть его дверь, по установившейся привычке проверяться на «хвост», резко обернулся.
Буравлев успел увидеть, что в арке сзади кто-то метнулся, выскакивая на улицу. Гренадер остановился, делая вид, что ищет нечто в карманах, уже внимательно ощупывая взглядом двор. Все, вроде, было как всегда, в соседних подъездах открывались и закрывались с выходящими людьми двери. Правда, из парадного Мурашова никто не выходил. Странно это было, потому что царило самое оживленное время утра. Буравлев медленно достал портсигар, стал тягуче доставать, потом разминать папиросу.
Человек, мелькнувший на входе во двор, как только Алексей подошел к двери, ведущей в жилище нелегала Мурашова, вполне мог быть чекистом, если у того была засада. Именно так он, наблюдающий по двору, должен был отсекать единственный путь отхода возможного гостя Кости. А то, что Буравлев, скорее всего, шел к Оглашову-Мурашову, можно было понять даже по его офицерски выпрямленной спине.
Заходить в подъезд, попахивающий мышеловкой, лейб-гренадеру не захотелось. Он решил выяснить, случайно ли кто-то спрятался от него на улице. Наконец, закурил и зашагал, скрипя снежком, обратно к арке… И в тот же миг настороженный Алексей услыхал, что дверь, от которой он отошел, мягко распахнулась и вышедший из нее человек почему-то остановился, словно притаился.
Поручик обернулся: у подъезда стоял, несомненно, чекист. Этот сухощавый малый, одетый в солдатскую папаху и теплую офицерскую шинель явно с чужого плеча, держал, как и он, правую руку в кармане и не успел отвести глаз, которыми уставился в затылок Буравлеву.
«Засада! — убедился Алексей. — Но пока ни чекист на выходе из двора, ни этот не уверены, к Косте ли я шел. Значит, чекист, прикрывающий двор с улицы, захочет проверить мои документы».
Показывать даже липовые документы Буравлеву не было смысла, потому что при обыске нашлись бы у него и два револьвера — второй за пазухой. По лейб-гренадерской ухватке, так же, как гвардии капитан Морев, он умел превосходно стрелять с двух рук. Идя к арке, Алексей бросил недокуренную папиросу и расстегнул левой рукой крючки на груди, чтобы выхватить второй револьвер.
Арку поручик миновал, а на улице на него пошли трое, все как на чекистский подбор — с наглыми, бегающими глазами. Откуда тут оказались еще двое? Причем, двинулись облавно, по всем правилам — двое справа, один слева. Лейб-гренадер молниеносным движением одновременно выхватил смит-вессоны.
Бах! Бах! с двух буравлевских рук — один справа упал с пулей в животе, у левого снесло полголовы. Третий чекист отскочил за ближайший угол и открыл огонь. Тут же из арки ударил из револьвера по лейб-гренадеру малый, подбежавший из двора.
У прижавшегося к стене дома, отстреливающего Буравлева были уже раны в ноге и груди. Поручик проковылял до ближайшего уличного парадного, забежал в него.
Правая рука из-за пули, засевшей у плеча, онемела и беспомощно повисла. Алексей сунул за пазуху один револьвер, аккуратно извлек из другого, теперь ненужного, оставшиеся там патроны и добавил их в смит-вессон для левой руки.
Шансов вырваться у него не было, Буравлев собрал боеприпасы для последнего Лейб-гренадерско-го выхода. Он перекрестился, прося Господа простить себя, что делал это левой рукой с зажатым смит-вес-соном. Вспомнил лица Морева, Мурашова, Орловского и горячо поблагодарил Бога за посланную ему доблестную смерть.
Гвардии поручик ударом здоровой ноги открыл дверь и, хромая, шагнул на панель. Буравлев успел расстрелять почти все патроны, когда чекистские пули сбили его замертво на грязный петроградский снег.
Как уславливались с Буравлевым, Орловский ждал его до вечера. А когда стемнело, резидент понял, что, наверное, не зря обнял его горячо поручик на прощание.
Резидент загрузил бумаги, которые пришлось выпороть из подкладки сутаны ксендза, по карманам брюк и старого кителя Буравлева. Натянул полупальто Алексея, надвинул на лоб поглубже найденную в комнате кепку, наверное, — хозяев. Кольт с полным барабаном и запасные патроны разместил в пальтишке, легковатым для декабря.
«Зато бегать ловчее, — улыбнулся он и помолился. — Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй мя».
С дальнего конца 4-й Линии Орловский шел, в отличие от Буравлева здесь утром, разглядывая улицу во все глаза, прислушиваясь.
Поэтому он сумел сразу различить негромкий оклик:
— Сударь!
Агентурщик, немного повернув голову, скосил глаза и увидел, что его нагоняет мальчик в гимназической шинели. Мальчуган, приблизившись к нему, тихо сказал:
— Если вы к гвардии поручику Мурашову, он арестован и там засада. А утром здесь убили его друга, он был в казакине с двумя смит-вессонами. Он отстреливался до конца и пал смертью храбрых, — тонкий голос дрогнул.
Орловский узнал гимназиста по давнему рассказу Буравлева. Резидент обнял его за плечи и свернул с ним в ближайший двор. Они встали там за сараем.
— Ты Митя Беренс? — спросил Орловский. — Мне о тебе рассказывал погибший сегодня здесь лейб-гренадер, — он снял кепку и перекрестился.
Вспомнил агентурщик, что так же, стоя в Москве на улице, они поминали геройскую гибель лейб-гренадера Морева с Алешей Буравлевым.
— Так точно, я сын капитана первого ранга Беренса, — по-юнкерски четко ответил гимназист. — Я после утренней перестрелки здесь дежурю, предупреждаю господ которых сочту в этом нуждающимися.
— Почему ты обратил внимание на меня?
Даже в сумраке было заметно, как Беренс-младший покраснел. Он свел бровки к переносице, пояснив:
— Весьма приметно, что вы оделись в случайную, чужую одежду.
— Ты очень рискуешь.
Мальчик взглянул на него блестящими глазами:
— После гибели папы я обязан это делать.
— Спаси Христос тебя, Митя, — поблагодарил Орловский. — Ты однажды подсказал поручику Буравлеву, как найти Мурашова, а теперь выручил меня. Что же здесь случилось?
— Тот господин, значит, тоже гвардии поручиком был, как Мурашов? Буравлев — и фамилия превосходная… Мне люди тут рассказали, что он стрелял из двух револьверов в чекистов прямо у входа в подворотню дома пять. А когда кончались патроны, пошел на них будто в рукопашной. Я думаю, так гренадерские и флотские офицеры всегда поступают. — Он, снова пунцово зарумянившись, взглянул на Орловского и горячо сказал: — Вы знаете, ведь мой отец красным генштабом командовал, чтобы помогать белым.
— Прекрасно знаю об этом, Митя. Вечная память и твоему отцу. Будем помнить их на закате и рассвете.
— Как хорошо вы сказали! Я непременно запомню ваше выражение, — звонко проговорил мальчик.
— Так стали говорить белые курьеры, когда в красном терроре погибали один за другим.
— Простите, я отвлекся. Так вот о случившемся. Я иногда навещал господина Мурашова, жившего здесь под фамилией Оглашов. Но не мог делать этого часто, понимал, что гвардии поручик теперь не расположен к праздным визитам. Вот и не знал, что его арестовали и устроили засаду. Лишь о гибели сегодня утром здесь господина Буравлева до меня дошло через знакомых гимназистов.
Орловский обнял Митю и пошел прочь.
Когда резидент сворачивал с 4-й Линии, то увидел одинокую фигурку мальчика на панели под начавшими вьюжить хлопьями снега. Вот так же Орловский когда-то на московском Цветном бульваре оглянулся в метели на Алешу Буравлева. Агентур-щик теперь не знал, радоваться или горевать, что не имел он младших братьев и сыновей.
Резидент бесцельно двигался подальше от места последнего боя поручика Буравлева. На квартиру Алексея ему уже нельзя было возвращаться, потому что тело лейб-гренадера могли опознать и разыскать его пристанище.