Владимир Черкасов-Георгиевский – Орловский и ВЧК (страница 58)
— Вы считаете, что там кладовая?
Генерал нахмурил вельможное лицо.
— Право, мне это неинтересно. Я, изволите видеть, пишу мемуары. Собираюсь их назвать «При дворе императора». Не очень смело?
Орловский молча закрыл дверь и пошел на улицу.
В раздумье он отправился пешком к набережной речки Мойки, где была снятая им квартира на такой вот провальный случай.
Там из распахнутой от духоты двери пивной неслась модная песня:
Орловский от неожиданности даже приостановился. Потом медленно двинулся дальше, слушая хриплый надрыв певца. Резидент чуть было истерически не рассмеялся.
Теперь Орловскому стало грустно-грустно. И он еще долго вслушивался, бредя по ухабистой от стоптанного снега улочке, в по-русски раздольное и кровавое:
Не поверил бы Орловский, узнай сейчас, что рискованнейшая Мура Бенкендорф надолго переживет и его, и всех своих мужчин, закончив жизнь лишь в 1974 году 82-хлетней в собственной постели. В связи с этим в лондонской газете «Таймс» будет опубликован о ней некролог «Интеллектуальный вождь», «присвоивший» покойной графине и баронессе еще один «титул» в элите Англии. До своей кончины эта «писательница, переводчица, консультантка кинорежиссеров, актриса» не будет отказываться от курения сигар и нескончаемых рюмок крепкой выпивки.
Благодаря многим пропавшим головам и сердцам джентльменов, красных и белых деятелей, отечественных и иностранных талантов, Мария Ипполитовна продолжит свое роскошное бытие в советской России и Европе. Уже в 1919 году графиня станет секретарем и любовницей Максима Горького, потом — любовницей приехавшего в «Россию во мгле» писателя Герберта Уэллса. В 1921 году Мура выйдет замуж в Эстонии за барона Николая Будберга и станет баронессой, а потом — вдовой вскоре исчезнувшего в Аргентине ее второго супруга.
Живя оставшуюся часть жизни в основном в Англии, баронесса Мария Закревская-Бенкендорф-Будберг возобновит отношения с Уэллсом в роли его невенчанной жены и — связи с Брюсом Локкартом, который превратится во влиятельного журналиста и друга Эдуарда VIII. А с Горьким в 1920-х годах она будет еще находиться в Германии и в итальянском Сорренто, когда он посвятит ей свой роман «Жизнь Клима Самгина». В 1936 году Мура-Мурка в который уже раз наведается в СССР, чтобы по указанию очередного главы ВЧК-НКВД Ягоды дать яд больному Максиму Горькому, умертвив им его.
Работая на разные разведки в течение своей долгой жизни, эта «железная женщина», «русская Мата Хари» не изменит лишь ведомству, в которое зачислил ее бывший грабитель лондонских банков Петерс.
Глава пятая
Для своей последней базы квартиру Орловский снял несколько дней назад, как только почувствовал сжимающееся вокруг чекистское кольцо. Тогда же он предупредил о его возможном внезапном исчезновении агентуру сети Орги, в этом случае оставляя самым доверенным знаменитую Картотеку для последующей переправки ее к нему за кордон, назначив связных и курьеров.
Новая квартира находилась в маленьком двухэтажном доме, зажатом в ряду высоких строений, тянущихся по берегу Мойки невдалеке от Марсова поля. В доме не было ни привратника, ни консьержки, лишь один сосед на втором этаже. Там жил Гжегош Анжиевский — управляющий варшавского фабриканта, владевшего этим домом. Его патрон останавливался здесь, приезжая по делам в столицу империи, а после октябрьского переворота лишь Гжегош остался в доме, чтобы присматривать за ним. Анжиевский знал Орловского еще по царской Варшаве и с удовольствием предоставил ему первый этаж.
Резидент вбежал в свои комнаты, скидывая шинель, гимнастерку, весь многомесячный наркомюстовский маскарад. В туалетной комнате он стал сбривать усы и бороду, чтобы изменилось лицо. Потом переоделся в облачение польского католического священника.
В этом виде Орловского на питерской улице вряд ли узнал бы кто-то даже из близких знакомых. Однако для того, чтобы пробраться на Финляндский вокзал, откуда шли поезда на пограничный Белоостров, он стал дожидаться сумерек. У него был заготовлен выездной паспорт на вымышленные имя, фамилию ксендза.
Время до вечера резидент истратил на сортировку и упаковку документации, которую он мог вывезти, спрятав в подкладке длинной сутаны и плаща священника.
Когда стемнело, Орловский выскользнул из квартиры и тихо спустился по лестнице к выходу на улицу. Он уже собрался было открыть дверь, но еще раз решил провериться, хотя здесь переодетым его никак не могли обнаружить и опознать, если бы чекисты и начали прочесывать город. Резидент приподнял стоявшее у перил кресло привратника, перенес его к двери, чтобы, встав на него, осмотреть набережную через застекленное оконце над дверным косяком.
Орловский, балансируя на колченогом кресле, забрался на него и взглянул наружу. В скупом свете единственного фонаря на набережной он увидел троих в кожанках, стоящих около угла дома… Несомненно — чекисты!
Агентурщик неловко повернулся и чуть не упал с кособокого кресла, с грохотом приземлившись на пол. В тот же миг в дверь ударили с наружной стороны и начали ее выбивать. Значит, четвертый чекист стоял там и услышал движения Орловского.
Резидент бросился наверх к Анжиевскому. Поляк уже стоял около своей двери и втащил его в прихожую квартиры. Гжегош запер дверь, провел Орловского на кухню, где кивнул на огромный буфет.
— Отодвигаем, пан Виктор, а снова я и один придвину.
Они отжали буфет от стены, в которой был проем, завешенный гардиной.
— Лезьте туда! — сказал Гжегош. — С той стороны вас ждет слуга Войтек. Он выведет на улицу. Я думаю, что вас здесь выследил человек, который, пся крев, крутился около дома в тот день, как вы сняли у меня квартиру. Он длиннорукий, длинноносый, какого-то замогильного вида, Матка Боска Ченстоховска…
— Это чекист Скорбин, которого я сегодня застрелил. Значит, он следил за мной последние дни и, установив эту квартиру, доложил в ЧеКу. Вам тоже нужно уходить, пан Гжегож!
— А кто придвинет буфет? — заметил седовласый Анжиевский, поправив длинные «шляхетские» усы. — Нет, меня не должны ж тронуть. Что я сделал? Я пустил жить комиссара, о неладах которого с ЧеКой знать не знаю.
Орловский нырнул в проем и очутился в темной комнатушке, где услышал:
— Я Войтек. Вы, пан, вже в соседнем доме. Следуйте за мной.
Они прошли по коридорчику, заваленному рухлядью, и оказались на лестнице парадного. Здесь тоже было оконце над дверями. Орловский принес из коридора ящик, встал на него и увидел через стекло, что из выбитой двери двухэтажки чекисты вывели его старого варшавского приятеля Гжегоша Анжиевского с высоко поднятой головой.
Резидент при начавшейся на него облаве не мог отправляться на Финляндский вокзал и пытаться перебраться через границу. Наиболее безопасно Орловскому осталось скрыться на квартире недавно появившегося в Петрограде поручика Буравлева, откуда предпринимать следующие действия.
Лейб-гренадер Алексей Буравлев удивленно посматривал у себя дома на гладко выбритого «ксендза» Орловского. А тому пришлось теперь переодеваться в одежду поручика (удача, что сходную размером), потому что после ареста варшавянина Анжиевского чекисты в облаве на беглого комиссара могли обращать внимание именно на поляков.
Полночи просидели подпольщики, обдумывая возможность перехода Орловским советско-финской границы. Буравлев, пытавшийся пробиться через нее напролом, лучше других знал тщетность такой затеи. Как не прикидывали, а пришли к очевидности, что не осталось в Орге проводников, опытных курьеров, способных сделать это даже для резидента. Можно было надеяться лишь на помощь дружественной ВНР.
Однако исключалось обращение по этому поводу к капитану Знаменскому. Он едва уцелел, возвращаясь из зарубежья даже отлично знакомым ему морским путем. Но в разговорах Буравлева с однополчанином Мурашовым тот затрагивал тему заграничной переброски офицеров. Алексей вспомнил, что Костя упоминал финских контрабандистов, которые иногда соглашались переправить того или другого за большие деньги. Орловский, добывший для Белой армии немалые ценности хотя бы весенней операцией против банды Гаврилы, в сложившихся обстоятельствах имел право не экономить. «Орговцы» решили, что утром Буравлев отправится к Мурашову, чтобы позондировать эту возможность ухода.
Надо было ложится спать на считанные часы до рассвета. Но гвардии поручик, думая, что уж больше не придется им так задушевно обсудить дела, коснулся и самого главного. Бывший студент исторического факультета, он заговорил о том, что стеснялся высказать по Сухаревскому своему пьянству Ивану Ивановичу Мореву:
— Бронислав Иванович, ведь совершился великий возврат к прошлому… Мы вернулись к ужасам Деоклециановой солдатески, Спартаковщины и Германской крестьянской войны шестнадцатого века. Мы вернулись к французской Жакерии, к нашей Великой смуте семнадцатого столетия, к нравственному развалу Тридцатилетней войны, к гнусностям Пугачевщины, к мерзостям Маратовщины, ко всему тому, что познала Франция после Ватерлоо и испытала Германия после Иены. Мы увидели у себя исполинское повторение Парижской коммуны.