Владимир Черкасов-Георгиевский – Орловский и ВЧК (страница 45)

Для их приемки и прибыла комиссия во главе с товарищем Атласевичем, державшим себя вызывающе. Барон Фитингоф притворился, что не знает, с кем имеет дело, и поставил того на место крайне короткими и энергичными «морскими» выражениями. За это Фитингофа привлекли к суду и запретили выезжать из Кронштадта…

В командирской каюте взамен электричества горел аккумуляторный фонарь. Его световой треугольник упирался в большую фотографию «Памяти Азова», и звезда с неба тускло светила в иллюминатор. Здесь во главе с бароном сидели свои и несколько офицеров с других кораблей. Андрею Петровичу объяснили, что чекисты ходят по судам и по указаниям команд, приговоривших офицеров, уводят тех на расстрел. Знаменский рассказал то, что слышал в штабе о «Еремеевской» ночи, и на случай ареста свой план, который все одобрили.

Потом не изменяющий веселому тону барон Фитингоф задумчиво произнес:

— Сегодня опять получили вместо рыбы перья и хвост. Как хотелось бы вкусить настоящей пищи.

Вдруг за комодом что-то пискнуло, пробежало. Барон вскричал:

— Эта проклятая крыса не дает мне покоя! Давайте же не дадим ей уйти!

Немедленно организовали охоту с загонщиками и ловцами. Крысу удалось ранить палашом, она забилась под диван. Туда посветили и, о, чудо! увидели там кем-то засунутую и забытую большую банку с тушенкой. Помиловали за это крысу, а содержимое банки опрокинули на сковородку и понесли на камбуз.

После того как разогретую тушенку съели, вернулись к прежним разговорам. Офицеры с «Гангу-та» рассказали, что их матросы во время рыбалки извлекли гирлянду трупов соловецких монахов, связанных друг с другом у кистей рук проволокой. Помянули и две баржи заложников, затопленных недалеко от Кронштадта. Когда уже потихоньку пошел разговор об адмирале Колчаке, услышали с берега громкие голоса.

Знаменский и молодые офицеры вышли из каюты и устремились на палубу. Неподалеку от «Сибирского Стрелка» виднелись какие-то совещающиеся люди. Потом они пошли в сторону других кораблей.

В ночной тишине за стенкой гавани слышались выстрелы палачей.

Оставшийся на палубе Знаменский стоял около кормового якоря-верпа и горько думал: «Что за неспособность к единодушному сопротивлению! Сколько раз приходилось видеть, что сотню арестованных ведут три-четыре оборванных мерзавца, не умеющие даже держать винтовок… Только что крыса, окруженная десятком великанов-людей, без ноги, отрубленной палашом, геройски бросилась на грудь мичману Николину, а целые людские стада китайцы-чекисты баранами гоняют на смерть. Среди нас много сильных и смелых людей, но нет веры друг в друга. Может быть, оттого, что нет настоящей веры и в Бога?»

Долго тянулась эта «Еремеевская» ночь для офицеров, собравшихся на «Памяти Азова».

Утром они увидели, как из гавани валила толпа матросов, тащившая продавать офицерское обмундирование, кое-где залитое кровью расстрелянных.

Знаменский вернулся в Петроград и сразу отправился на службу в генштаб.

Около своего кабинета капитан увидел комиссара Гольгинера. Тот, многозначительно осклабившись, сообщил ему:

— Андрей Петрович, она дома и ждет, — особенно нажал на слово «она».

Знаменский, услышав это, даже не стал открывать кабинет, а поблагодарил Гольгинера и пошел на выход. На улице моряк, лихо сдвинув шапку на ухо, взял курс к массиву жилых домов неподалеку от Гороховой улицы.

Там он вошел в прекрасно отделанное, не подвергшееся осквернению парадное. Постукивая пальцами в лайковой перчатке по перилам с узорчатым чугунным литьем, весело приподнимая густые брови, Андрей Петрович медленно поднялся на площадку второго этажа и повернул рычажок механического звонка.

Дверь распахнулась. На пороге великолепной квартиры стояла высокая, узкобедрая дама в кружевном голубом пеньюаре, по которому можно было решить, что это кто-то из «недобитых». Однако сп> ило присмотреться к неприязненно жгучим темным глазам женщины, властной складке губ, заостренности черт лица, никак не намекавшей на породу, чтобы понять, — эта из новых хозяек жизни. Еще бы, дверь капитану Знаменскому открыла ни кто иная, как председатель президиума Петроградской Чрезвычайной комиссии Валентина Назаровна Яковлева.

Это о детстве несокрушимой Яковлевой позже советский писатель «наваяет»: «И еще был случай, поставивший ее над всеми не только девчонками, но и мальчишками двора. Устроили состязание. Поджигали паклю: кто дольше выдержит, не побоится огня. Валя стояла окаменелая, вытянув длинную худую руку. Огонь уже жег ее пальцы, резко пахло паленой кожей. И не выдержал кто-то из мальчиков, стоявших рядом, зажал паклю в пятерне, погасил…»

Валентина Назаровна, с изможденным лицом радостно осветившись, схватила за плечи моряка и впилась в его губы страстным поцелуем. Ответивший «главчекистке» так же пламенно Знаменский не случайно думал в минувшую ночь, что «в этой борьбе дамы играют фатальную роль». С этим, наверное, согласился бы и супруг его любовницы, бывший профессор, товарищ Штернберг, воевавший сейчас на красном Восточном фронте членом Революционного совета 2-й армии.

Дверь за ними закрылась, и тогда из-за нижнего поворота лестничного марша выглянул посмелее агент Орги лейб-гренадер Алеша Буравлев. Он пришел сюда «хвостом» Знаменского из морского генштаба. Там он, так же затаившись за углом коридора, не только видел его беседу с комиссаром Гольги-нером, а и услышал ее содержание.

Гольгинера и главу ПЧК Яковлеву поручик знал в лицо и был потрясен огненным поцелуем с нею агента ВНР Знаменского. Но зато теперь становилось ясно, о ком сообщил моряку Гольгинер только что в штабе, будто посыльный из борделя.

Таковыми оказались окончательные результаты контрразведывательных операций Орловского, осуществленных Могелем и Буравлевым.

Последнее донесение Алексея позволило агентур-щику считать, что Знаменский — двойной агент. Он работал на «Великую Неделимую Россию», которая сотрудничала с англичанами, и являлся сотрудником как Военно-морского контроля, так и, волей-неволей, — ПетроЧеКи. Ведь самая главная «гороховка» была его любовницей, а комиссар Гольгинер — их связным по будуарным и, возможно, другим делам. Орловскому было понятно, что не Яковлева использует красавца-моряка, а он о всех отношениях — увлекшуюся им чекистку.

Резидент не забыл и фразу, вырвавшуюся у члена ВНР Константина Мурашова в разговоре с Буравлевым, что копию секретной телеграммы «с Гороховой выдали наши люди вместе с другими текущими документами». Выходило, под «нашими людьми» Мурашов подразумевал ни много ни мало саму Яковлеву и Гольгинера. В этой связи становилось ясном, отчего арестованный чекистами, откуда-то знавший и выдавший конспиративную квартиру английского разведчика Гилеспи Гольгинер был не расстрелян, а принят на службу в ПЧК.

«Значит, — размышлял Орловский, сидя в своем кабинете на следующий день после того, как Буравлев выследил связку Гольгинер-Знаменский-Яковлева — уже при аресте Гольгинера был роман Яковлевой и Знаменского. Гольгинер как сынок торгаша, не бросившего купеческие связи с англичанами при Советах, очевидно, был на крючке у британской разведки вплоть до того, что имел явку Гилеспи. Об этом через ВНР наверняка знал Знаменский, который постарался отстоять Гольгинера как человека союзников и каким-то образом убедил Яковлеву не только того помиловать, а и взять комиссаром на Гороховую. Как же это господину капитану удалось с такой фанатичкой?»

Орловский, в отличие от Знаменского, не слыхал, что «заговор джентльменов» якобы провалился и из-за какой-то женщины, но весьма озадаченный Мурой Бенкендорф, начал мыслить именно в этом направлении: «Удалось Знаменскому, конечно же, по мужской линии. Фанатичность, особенно женского характера, подразумевает безоглядную страстность. А сухопарая брюнетка Яковлева, скорее всего, ко всему истеричка или психопатка, судя по тому, что с ее главенством на Гороховой сразу появилось в «Петроградской правде» шесть списков о расстреле свыше ста человек. Однако помогает она ВНР, вероятно, бессознательно. То есть, исполнив просьбу Знаменского взять в ЧеКу Гольгинера, Яковлева и оказала белым подпольщикам с англичанами основную услугу. Гольгинер делает для них на Гороховой все необходимое, по мере, понятно, и его возможностей. Например, подсовывает Яковлевой для подписи ордера на освобождение нужных людей или другие бумаги. Сводить Валентину Назаровну и Знаменского на свидания для Гольгинера — самое простое в изощрениях его многоликой жизни и службы. Совершенно очевидно, почему Знаменский едва ли не единственным из бывших офицеров такого ранга уцелел в Морском генштабе после того, как чекисты окрестили его Военно-морской контроль «филиальным отделением английского морского генштаба»».

Поглощенный размышлениями Орловский рассеянно собрал бумаги, нужные ему в суд, куда он должен был направиться. Надел шинель, папаху, замкнул кабинет и спустился по роскошной мраморной лестнице на выход.

На улице он отметил, что к Рождеству мороз спадает, видимо, для того, чтобы снова ударить к Крещенью. Продолжая думать о последних событиях по линии Орги, Орловский сел в мотор и приказал шоферу ехать в горсуд. И лишь на полдороге туда спохватился, что забыл взять отложенное в секретер, необходимое сейчас на судебном заседании следственное заключение по одному из дел.