Владимир Черкасов-Георгиевский – Орловский и ВЧК (страница 35)
Неосвещенные фонарями черные ледяные ночи в снегах и вьюгах властвовали городом будто и днем, хотя в это время, например, в квартире хорошего ленинского знакомого, писателя Горького на Кронверкском проспекте оживленно толпились просители. Тут были ученые, литераторы, актеры, художники, даже цирковые клоуны, закутанные в рваные шали, стучащие деревянными подошвами, подвязанными тряпками к опухшим ногам в дырявых носках. Они били челом, чтобы Горький подписал свидетельство о благонадежности, прошение на выдачу калош, аспирина, очков, билета в Москву.
Один из таких интеллигентов заглянул и к Орловскому на Фонтанку. Сначала он то ли стучал, то ли скребся ослабевшей рукой в дверь его кабинета. А когда после троекратного приглашения войти открыл дверь, то как-то «ввернулся» в комнату. Окоченевшие, изможденные ноги его не слушались и словно шли «вперед» тела.
Под мышкой посетителя торчало нечто завернутое в марлю, на испятнанном болезнями и стужей лице хорошо различалось только пенсне.
Он стащил с седой, редковолосой головы меховой «пирожок» и представился:
— Заведующий школой номер пять Первого Городского района Петр Кириллович Шатский. Я, видите ли, пошел прямо к товарищу Крестинскому, которого хорошо помню еще по его выступлениям в Думе в 1907 году, но его не оказалось на месте. Так, может быть, вы поможете? Мне сказали, что вы тоже юрист с дореволюционным опытом.
— А в чем дело?
Шатский примостил сверток на угол стола, развернул его, там оказался кусок мяса с торчащей костью.
— Полюбуйтесь, — с отвращением произнес он, — это человечина. Купил на Сенном рынке «с косточкой» и опознал в ней человеческую. Я медик по образованию.
— Садитесь, Петр Кириллович, — ободряюще сказал Орловский, — а это уберите.
— И вы — «уберите»? Я только что с Гороховой, там пригрозили расстрелять!
Он шваркнул кусок на пол, схватился ладонями за лицо, согнулся и заплакал.
— Как вы оказались в ЧеКе? — спросил Орловский.
— Сам туда пошел, наивный болван, — забормотал Шатский, поднимая голову, не вытирая слез, заливших пенсне на покрытых коростой щеках. — Говорю им: «Эту человечину я купил на Сенном рынке. Прошу разобраться, кто туда поставляет «китайское мясо»?» А они мне отвечают: «Не надо шуметь, а то сам попадешь на Сенной…»
«Китайским мясом» называли трупы расстрелянных чекистами-китайцами. Им на Гороховой поручалась кровавая работа с тем, чтобы убитых отправлять из-за бескормицы на питание зверям в Зоологический сад. Но китайцы нередко утаивали трупы помоложе и продавали их через своих людей под видом телятины.
Шатский, пришедший в Комиссариат юстиции искать управу на ПЧК, очевидно, знал о былом противостоянии троцкистско-дзержинцев, к каким относились чекисты, и ленинско-зиновьевской группировки, в которую входил руководитель петроградских органов юстиции Крестинский. Действительно, еще весной Зиновьеву вместе с Крестинским и левыми эсерами едва не удалось закрыть ПетроЧе-Ку. Однако после разгрома летнего левоэсеровского восстания, осеннего начала красного террора безумием являлось не то, чтобы легально бороться против ВЧК, а хотя бы интриговать против нее в какой-то степени.
С любых точек зрения нельзя было вмешиваться в такие дела Орловскому в роли наркомюстовского комиссара, поэтому он повел разговор в сторону:
— Вас назначили заведовать школой?
— Мы с женой просто продолжаем свое дело, а власти пока нам это не запретили. До революции мы организовали и руководили одной из самых популярных в Петербурге гимназий и детским садом… Но теперь видим, что в системе школьного образования происходит разложение детских душ. Начальство настаивает, чтобы детям внушали беззаконие и принцип силы как права. А о непосредственном разврате учащихся вы знаете?
— Ничего не слышал по этому вопросу. Поделитесь, пожалуйста.
Петр Кириллович вздохнул, слезы уже высохли. Он снял пенсне, кончиком ветхого шарфа протер стеклышки, надел и пояснил:
— Женские гимназии, институты соединили с кадетскими корпусами и подбавили туда 14—15-летних уличных подростков, всё повидавших. Уже есть беременные девочки четвертого класса… Здесь ученикам полная свобода, а с другой стороны — строгое коммунистическое воспитание. Оно сводится к тому, что девятилетнего мальчика выпускают говорить на митинге, учат агитировать, пропагандировать. Самых способных подготавливают и к действиям в чрезвычайке. Берут на обыски — это «практические занятия». А что такое чекистский обыск, знаете вы, представитель юстиции, председатель Центральной следственной комиссии? — он опять заговорил истерически.
— Расскажите, пожалуйста, и об этом, раз пришли на прием, — долдонил Орловский, а сердце его сжималось.
Больно было видеть интеллигента, проболтавшего с другими такими же свою страну, а теперь расплачивающегося «китайским» и детским «мясом».
— Недавно пережил третий обыск, — устало произнес Шатский. — Ежели не гаснет вечером электричество, значит обыски в этом районе. Часа в четыре утра добрались до нашей квартиры. Влетели, разбежались по комнатам. Захожу в кабинет и вижу субъекта, пихающего махоркой и роющегося в ящиках с моими бумагами. Засунуть пакеты назад не может, рвет о края ящиков. Я говорю: «Дайте, помогу. А то вы у меня все спутаете». Махнул чекист рукой: «Тут одни бумажки…» Рядом с ним вьется барышня-сыщица негритянского типа, в белой шапочке, эта немного стесняется. Я спрашиваю: «Чего вы ищите?» Новый жандарм заученно отвечает: «Деньги, антисоветскую литературу, оружие»… От этого странное чувство стыда, такое жгучее — не за себя, а за этих несчастных новых сыщиков с махоркой, с исканием «денег». Беспомощные они в своей подлости и презрительно жалкие.
За окном вдруг послышался рев голосов, визг, вскрики, будто немалая толпа ринулась на штурм комиссариата.
Орловский, выхватив револьвер, крикнул:
— Извините, давайте выйдем.
Они вышли из кабинета, который Орловский замкнул. В одной гимнастерке он проскочил вниз по лестнице.
На улице Орловский увидел, что толпа рядом с их зданием действительно что-то атакует. Бросился туда и, растолкав задние ряды, увидел — это только что павшая лошадь…
На труп в бешеной суматохе кучей кидались невесть откуда сбежавшийся к Фонтанке люд, самые рьяные — с ножами и топорами в руках. Они от-кромсывали, отрубали лошадиное мясо, разбегаясь по сторонам с окровавленными руками и кусками. «Мясники» давили слабых и стариков, били, пыряли ножами, чтобы проложить себе дорогу к туше.
— Стой! — закричал Орловский и трижды выстрелил в воздух.
Вмиг чуткая и на такое толпа отпрянула в сторону Аничкова моста. От комиссариата бежали вооруженные сотрудники угрозыска.
— Выстроить очередь! — приказал им Орловский. Комиссариатские стали наводить порядок. Орловский пошел обратно, и в самом конце очереди увидел Шатского.
Тот, приложив руку в рваной варежке к груди, проговорил:
— Я оставил у вас свое вещественное доказательство. Делайте с ним, что хотите. — Он подслеповато воззрился через запотевшее пенсне туда, где делили тушу, сделал удрученный жест. — Последним достанутся только кишки.
Орловский пошел к подъезду, и в этот момент кто-то шепнул ему сзади едва ли не в ухо:
— Господин поручик.
Он обернулся, перед ним стоял сухаревский Алексей, однополчанин Морева.
Гренадер смущенно улыбнулся и сказал:
— Не удалось мне пробиться на финской границе. В такую перестрелку попал… Вернулся в Москву, у Глаши Косы узнал, что ваш Серж Студент был из Питера. Опять добрался сюда, помня, что вы для англичан рекомендовались «юристом Брониславом Ивановичем». Ну, и шатаюсь по разным судебным учреждениям в надежде отыскать человека с таким нечастым именем-отчеством. Увидел вас совершенно случайно.
— Случайностей не бывает, дорогой, — проговорил, ежась от холода, Орловский. — Погодите, я сейчас оденусь и выйду.
Вернувшись в кабинет, Орловский достал из секретера моток бечевки, обмотал ею сверток Шатского и привязал для груза железный обод от старой настольной лампы. Надел шинель, папаху.
На улице агентурщик подошел к парапету набережной в том месте, где лед Фонтанки был пробит. Перекрестил чьи-то останки в марле и бросил их в прорубь, больше хоронить их негде и некогда.
Подошел Алексей и сказал:
— Фамилия моя Буравлев.
— А я работаю в Петрограде как Бронислав Иванович Орлинский, полностью отрекомендовался резидент. Где же нам лучше поговорить?
Пойдемте в комнату, которую я тут неподалеку снимаю.
— Хорошо. Я, кстати, совсем недавно о вас вспоминал, раздумывая ободном сильно пившем сапожнике.
— Вон что? — весело переспросил Алексей. — Нет, с этим покончено. Надеюсь, Господь не попустит мне оскорбить память о капитане Мореве и честь нашего полка, я уж твердо готов.
Они шли к Невскому, переименованному в «Проспект 25 октября», и Орловский сказал об этом, заметив, что многие улицы стали называться так же бездарно.
— Отсюда недалекая Садовая стала «Улицей 3 июля», — продолжил он. — И вот старушка спрашивает у милиционера, как пройти в «Пассаж». Тот отвечает: «Пойдете с 3 июля до 25 октября». А та: «Ох, это мне три месяца топать!»
Поручик Буравлев на советский анекдот даже не улыбнулся, его породисто-удлиненное, прямоносое лицо, весьма напоминало черты кавалергардского штабс-ротмистра де Экьюпаре.