Владимир Черкасов-Георгиевский – Орловский и ВЧК (страница 34)

Тот, огладив снова завивающуюся смоляную шевелюру, барственно поглядел на Яшку и отчеканил:

— Лангусты, цыплята, ананасы, яблоки мельба и охлажденное рейнское вино.

Официант исчез, а Могель-Ванберг хозяином положения уселся на диванчик, будто снова нажил когда-то имевшиеся у него десятки миллионов.

Орловский спросил его о знакомстве с германским разведчиком:

— Какое впечатление у вас от Вальтера Бартелса?

— Он не перегружает меня агентурной работой. Основной крут интересов Вальтера в наших взаимоотношениях — скупка и перепродажа русских ценных бумаг.

— Я и предполагал, что он больше будет использовать ваши финансовые способности. Но мне-то по-прежнему необходима ваша помощь в контрразведывательных действиях.

Яша накрыл стол, они выпили. Начали есть, и Мо-гель, по его привычке говорить с набитым ртом, забормотал:

— Бронислав Иванович, однако не забудьте, что в качестве товарища Могеля я в Петрограде уже не дееспособен. И разыскиваемым трибуналом господином Ванбергом меня расстреляют в два счета.

— Но теперь вы живете под другими именами, и у вас должны появиться какие-то новые связи, судя по новому костюму и возможности угощать лангустами, — улыбнулся резидент.

— О, да! Я возобновил отношения с некоторыми бывшими биржевиками и, конечно, со спекулянтами.

— Это и нужно, потому что я продолжаю заниматься начальником комиссаров и разведчиков ПетроЧеКи Целлером и его новым подчиненным комиссаром Гольгинером.

Могель закивал:

— Помню, это тот Целлер, у которого расстреляли пятерых подчиненных за служебные злоупотребления.

— Да, и в основном — за присвоение на обысках золотых вещей, драгоценностей, антиквариата. Но прежде чем целлеровская пятерка встала к стенке, она успела изрядно попользоваться чекистскими мандатами, распродавала направо и налево все награбленное. Через «ямников» делать им было это некрасиво, поэтому прибегали к помощи дельцов повыше — барышников, спекулянтов. Фамилии целлеровских людей: Густавсон, Бенами, Коссель, Матин, Ковалев.

Самуил Ефимович воздел руку с вилкой:

— Есть попадание! На Бенами и Косселя работал Михаил Иосифович Ахановский, это крупнейший спекулянт произведениями искусства. Он обладает всесторонней протекцией и содержит у себя ценности известного коллекционера Хотькова-Рожкова, имея на это хранение германское свидетельство. Ну, а связи с ЧеКой, налаженные через Бенами и Косселя, у него так и остались. Сейчас они, возможно, идут прямо на Целлера. Я хорошо знаю Аханове кого и недавно проворачивал с ним дельце.

— Превосходно, постарайтесь через него получить на Целлера что-то новое. К сему озаботьтесь, пожалуйста, и второй фигурой — Гольгинер. Целлер этого своего подчиненного не любит, это человек председательши ПЧК Яковлевой.

Могель, схватив жирными пальцами рюмку с вином, отпил и подмигнул:

— Все понял, Бронислав Иванович. Целлер и Голь-гинер вам нужны, чтобы взяться уже за эту Яковлеву, заменившую Урицкого.

— Совершенно верно. Тут я вижу парадоксальное сплетение. Гольгинер, возможно, замешан в связях с английской разведкой, а Целлер — с немецкой, потому что якшался с агенткой германцев артисткой Карой Лотой. И вы сейчас указали, что имеющий германские документы на чью-то коллекцию Ахановский является лицом, через которого люди Целлера сплавляли награбленное. Очень вовремя вы встали на услуги для Бартелса! Это то, что касается немецкой стороны дела. О проработке в данном клубке английской линии я уже сам позаботился. Тем не менее, Гольгинером напрямую заниматься не могу, потому что давно общаюсь с Целлером и на Гороховой выгляжу его сообщником. Придется вам присмотреться к Гольгинеру, хотя теперь ваш основной участок работы — немецкие сферы влияния и связи, Бартелс.

— Весьма рад, что могу помогать вам по-прежнему, — забухтел Могель, дробя клыками цыплячьи косточки.

Впервые за историю их сотрудничества Самуил Ефимович не спрашивал денег и не намекал о гонораре. Ну, да ведь чего-то стоила енотовая шуба с плеча резидента.

Вызвал для знакомства к себе в кабинет на Фонтанке Орловский и другого новичка, введенного в его отсутствие в комиссию.

Этот Милитов раньше был сапожником. Выглядел он удало и говорил быстро:

— Эка жись-от была хреновая! Хозяин товар свез и продал, а деньги на вине пропил. Вот ферт какой! Сами бы загуляли, а на загул нет. Сидим, ровно домовые, и в кулак свистим. Винцо-то и в пользу, и во вред.

Орловский оглядел его востроносое, буроватого оттенка лицо и поинтересовался:

— На какую же пользу?

— Ну… как? Для отдохновения души и тела.

— Что же вас привлекло на работу в нашу комиссию?

Милитов строго посмотрел:

— А я здесь причем? Меня партячейка направила. Надо ж укреплять ряды советских юристов.

— Та-ак, — озадаченно протянул Орловский. — Какая же ячейка, когда вы были сапожником у какого-то хозяина?

— О, товарищ комиссар! Это когда было-то? Я при старом режиме и в солдатах состоял, только там по своему мастерству пошел и тем уберегся. Почитай даром на казну работал. Нас, чеботарей, «кислыми сапогами» звали, потому солдатска шинель шерстиной в нос от сырости отдает. Я хорошо могу сапог военный для ахвицера кроить… Вообче, сапожник — последний по деревням человек. Наше дело почитается за последнее рукоделие.

— Потому вы его и бросили?

Милитов покрутил носом и веско сказал:

— Революция призвала. Как в прошлом годе народ на буржуев поднялся, я тоже с ним пошел. Митинговал и все такое, в коммунистическую партию приняли меня с почетом.

— Понимаю, товарищ Милитов. Я ведь большевик с немалым дореволюционным стажем, — проговорил Орловский, пытаясь поймать выражение глаз собеседника, чего никак не удавалось.

Очень напоминал Милитов его бывшего коллегу, председателя одной из комиссий Туркова. Тот тоже был коммунистом, выдавал себя за рабочего, а оказался бывшим лакеем публичного дома и крупнейшим уголовником по кличке Гаврила — главарем банды, терроризировавшей весной Петроград и грабившей строго охраняемые эшелоны. Правда, Турков-Гаврила не увлекался спиртным, но при разговоре тоже почти не смотрел в глаза и имел «никакое» выражение лица.

Знаю, товарищ комиссар, что вы немало сделали для рабоче-крестьянского дела, — пробубнил Милитов, отводя взгляд.

Орловский попытался обращаться с ним еще проще, осведомился по-свойски, даже с наивностью:

Неужели правда, когда говорят: пьян как сапожник?

Впервые физия собеседника приобрела, очевидно, истинное обличье, задорно осветилась.

— Да конечно! Бывало, кричишь: «Хозяин, давай денег, завтра на работу не выйду — давно башкой о сенки не стукался!» То есть, ухожу в офицьяльный запой.

Подумал резидент, что такому бесшабашному, пожалуй, чекисты не стали бы доверять задание. Но тут же вспомнил о лейб-гренадерском поручике Алексее: «Тот во имя Белого Дела бросил пить. Почему же Милитов сделать это не в состоянии для его идеи? Однако есть ли все-таки она у него?»

Орловский встал из-за стола, открыл секретер и достал оттуда бутылку водки. Поставил ее на стол, а рядом — набор, когда приходилось угощать коллег или посетителей: два стаканчика, несколько вобл, банку с вареньем, блюдца и ложечки.

— Давайте, товарищ, выпьем за знакомство, — приказным тоном сказал он, разливая водку. — Закусывайте, чем хотите, к чему больше привыкли, к соленому или сладкому.

— Конечно, к солененькому, — оживленно пробормотал Милитов, схватил вяленую рыбку и замолотил ею для размягчения по краю стола елизаветинского рококо.

Печально стало агентурщику от своей провокации, да делать нечего.

Выпили по одной, потом по другой, так как не по-русски ограничиваться единственным возлиянием.

— Надеюсь, завтра на работу выйдете, а не в запой, — пошутил Орловский, убирая бутылку.

— Как можно! — четко ответил Милитин, глядя на него острыми глазами, будто к спиртному и не прикладывался. — То при кровавом царе было, а это при власти нашей.

«Вот негодяй! Он ни в одном глазу, — подумал резидент, — это не я его, а он меня провоцирует».

Тем не менее, недостаточно было всех этих примет, чтобы даже заподозрить Милитина. Но слишком многого Орловский навид ался в красном Петрограде, чтобы оставить в покое этого новичка в отличие от Скор-бина, рекомендованного бывшим имперским сыскным начальником.

«Хотя… — пришла ему на ум история в начале этого года, — ведь удалось же Целлеру использовать против меня бывшего привратника Министерства внутренних дел Империи. Того старика Колотикова завербовали за счет включения его сына в отряд чекистов, где юнцу понравилось. И Колотиков, которого я когда-то спасал из ЧеКи, от нее же пошел на провокацию…Что можно сделать с неустойчивым человеком, лишь сатана знает».

Господин Орловский столь исследовал и перепроверял свое окружение, исходя из простой логики. Раз он постоянно что-то замышлял в контрразведку против чекистов, почему они не должны испытывать его, комиссара всего севера республики, замеченного в неблагонадежных связях, замешанного в пограничных перебросках, в которых офицеры попадались с поддельными документами на бланках его комиссии?

Глава вторая

Двум перевернутым шестеркам апокалиптически надвигающегося 1919 года явно не хватало третьей, чтобы зиять библейским числом зверя 666.

На Петрограде стоял знак голодной смерти, сыпняка, испанки. Не было хлеба, масла, мыла, бумаги и тысячи вещей, вещичек, без которых раньше жизнь казалась неосуществимой. В жилых квартирах от лопнувших труб в коридорах и кухнях замерзали катки. Комнаты обогревали паркетами в «буржуйках», а в нежилых домах на топку сорвали и оконные рамы, двери.