Владимир Черкасов-Георгиевский – Орловский и ВЧК (страница 33)
Орловский вновь залюбовался ею и заметил:
— Аграфена Закревская отличалась эксцентричностью, была весьма темпераментна. В общем-то — под стать самому поэту.
— О да, Бронислав! Господин Пушкин был увлечен ею, был настолько доверен прабабушкой, что ему припадало выслушивать не всегда скромные признания графини. Александр Сергеевич не мог освободиться от ее образа, о ней же пишет и в восьмой главе «Евгения Онегина». Там, ежели помнишь, вышедшая замуж за генерала Татьяна сидит за столом, с кем же? Под именем Нины Воронской опять выведена Аграфена Закревская:
Орловский улыбнулся, щуря серые глаза:
— Да это какая-то хрестоматия по родной литературе.
— Не смей смеяться!
Мура села к нему на колени, обвила рукой за шею, прильнула к его губам легким влажным поцелуем и грустно заговорила, глядя в окно:
— Как ужасен этот давно мне знакомый город… Много голодных, старых, вооруженных, в лохмотьях людей. Женщины теперь сплошь носят платки, мужчины — фуражки и кепки, шляпы исчезли. Великолепные особняки на островах и роскошные квартиры на левом берегу Невы превратились в такое же ничтожество, как апартаменты генерала Мосолова, или стоят пустыми и загаженными нечистотами…
Она спрыгнула на под села на свой стул налила себе вина и «хлопнула» из красивой рюмки.
— Что же делать, дорогая, — рассеянно произнес Орловский.
Его раздирало от желания поговорить с графиней начистоту, отвести душу как с человеком своего класса, породы.
«Пусть весной столь подло кончился мой роман с Мари Лисовой, — думал Орловский, — увел-таки ее кирасир. Но с Мари я ведь мог говорить о чем угодно, а главное, о нашем общем Белом Деле. А теперь в моих объятиях одна из красавиц и умниц Империи, графиня, но я не могу ей приоткрыться ни в чем».
— Кого же ты видел в Москве, Бронислав? — спросила она.
— А, кстати, имел дело с нашим общим знакомым, с Петерсом.
Собеседница с безмятежным лицом небрежно поинтересовалась:
— Что же он?
— Да все то же. Один маузер на ремне, второй — на столе. Петерс, узнав, что ты у меня в свидетельницах, что я выручал тебя с Гороховой, мило шутил. Он неплохого о тебе мнения.
Графиня пристально смотрела на него, вдруг сказав:
- Не называл меня немецкой шпионкой?
- С какой стати? Английская агентка ты и так вылитая, даже говоришь, будто выросла в каком-нибудь Стаффордшире. Но отчего немецкая?
— Кто же вас, большевиков, знает, — надув губки, проговорила она.
— Мне, Мура, действительно, странно, отчего я тебе интересен? Это после самого Брюса Локкарта.
Ее лицо снова стало «сладко-меховым».
— Именно потому, что «после». Это такая смена декораций, такой колорит… Но расскажи же еще о твоих разговорах с Петерсом.
Мура словно выспрашивала, что он узнал о ней у Петерса. Орловский подумал, что главное-то о Муре ему передал через Морева Эрнест Бойс. Размышляя об этом, он невольно сказал полуправду о московской командировке:
— Петерса, как и ВЧК, больше всего, безусловно, волнуют немцы. После Брестского соглашения они были кем-то вроде союзников, а теперь…
Она прервала его:
— Неужели и ваше правительство пойдет на поводу у англичан и французов вслед за Временным и императорским?
Орловский с интересом поглядел на любовницу самого главного из бывших здесь англичан, столь немилосердно аттестующую Антанту. А графинюшка взволнованно продолжила:
— Вся правда в том, что Государь Николай Второй никогда не вел сепаратных переговоров с Германией. Слухи об этом распространяли сами немецкие дипломаты и их офицеры Генштаба с целью развалить союз Антанты и вывести Россию из войны. А вот французы сепаратно переговаривались в Швейцарии с представителями кайзера Вильгельма Второго. Лягушатники пытались решить свои проблемы за счет территориальных приобретений Германии в русской Польше и Прибалтике. И для того чтобы прикрыть это, французская разведка постоянно подсовывала в печать ложные сведения о русско-германском сговоре.
Орловский взял Муру за ручку и поцеловал ее со словами:
— Все, что касается кайзера Вильгельма, тебе должно быть известно лучше других.
— Ах, Бронислав, ты имеешь в виду тот бал в Потсдаме, когда он дпажды приглашал меня на танец?
Резидент встал и, склонив голову, учтиво произнес:
— Могу ли и я рассчитывать на тур вальса? Графиня вспорхнула со стула и подала ему руку. Они закружились в танце.
Его высокородие вел Муру по направлению к спальне. И когда они вплыли в нее, Орловский поднял даму на руки, чтобы опустить на кровать.
В один из этих вечеров у Орловского была встреча в «Версале» с агентом Орги Самуилом Ефимовичем Мотелем, известным также, как Ванберг. Резидент до командировки в Москву свел его с представителем германской разведки Вальтером Бартелсом, жаждавшим заполучить себе в помощники такого финансового гения, и хотел узнать об их сотрудничестве.
Агентурщик, по обычаю, явился в кабаре пораньше приглашенного и в «своем» кабинете разговорился с официантом Яшей, беспокойно ждущим новостей о лиговских уголовниках после убийства Ревским «ямни-ка» Мохнатого почти на его глазах.
— Живи отныне, любезный, совершенно спокойно, — сообщил Орловский. — Куренка и Филю Ватошного убили гастролеры-попрыгунчики в Москве на Сухаревской «малине» у Глашки Косы. Теперь некому предъявить тебе счет как за передачу сведений Ревскому об убийстве Шпаклей и Мохнатым Ани Брошки, так и за соучастие с Ревским в ликвидации самого Николы Мохнатого.
— Слава тебе, Господи! — воскликнул официант, крестясь на восток, и ударил пальцами руки о пол поясной поклон.
Опытный агентурщик Орловский не дал Яшке отвлечься от его роли осведомителя, завербованного Ревским:
— В Москве выяснилось, что верховодит попрыгунчиками некий Гроб. Он высоченного роста, тело как брусок. Не слышал о таком?
— Истинный крест, не слыхивал-с, Бронислав Иванович, — снова закрестился Яша. — Ну, а вообще о гробах по своей линии разное могу рассказать.
Резидент, в последнее время невольно собирающий всевозможные данные о гробовом и могильном деле, поощрил его:
— Пожалуйста, опиши.
— На Нижегородской ярмарке, бывало, господ а в гроб танцовщицу клали. А люди все солидные-с, с положением, фабриканты-с: из сундучного ряда, самоварщики тульские, меховщики арзамасские. Гробик-с от фирмы бюра процессий похоронения Полушкина требовали и чтобы весь черный, пострашней-с. Свечи, люстры жгли еще для страху… Один гробик на зиму в подвале оставили, а в половодье, как ярмарку затопило, его водой-с снесло. Уплыл-с.
— Так ты работал и на Нижегородской ярмарке?
— Как же-с, целый ряд лет…. У гроба купцы настоящей слезой рыдали, и нам, на них глядючи, жалко-с. А кого и чего — сами-с не знаем-с! Жалко — и всё. Может, чужих денег-с… Цыганы кого не разжалобят, коли им платить. То заорут, чтобы плясать, а то — горе мыкать. Вот какую географию сочиняли-с… прости, Господи, согрешения наши, в аду нам за них, за греховные дела наши гореть.
Из-за малиновой портьеры у входа в кабинет шагнул Могель, которого было не узнать! Не мокроносым, кашляющим агентишкой в пальто, увязанным бабьим платком, он явился, а во-первых, в енотовой шубе Орловского, спасенной им на чекистской облаве в парадном и на крышах. А когда скинул ее, оказался в прекрасной темной тройке в белую тончайшую полоску, узел дорогого сиреневого галстука печатал ворот батистовой рубашки.
— Совсем другое дело, когда взялись за привычные коммерческие занятия, Самуил Ефимович! — воскликнул Орловский.