Владимир Черкасов-Георгиевский – Орловский и ВЧК (страница 31)

— А при чем тут Кошельков? — долбил Гроб.

— При том, что он заправляет с Сабаном на Москве, а меня на Питере знает вся Лиговка. Кто и где знает тебя?

Стукнул о пол своей «саблей» Заступ:

— Хорош без толку зевло открывать! Чего взялись за правилку? Для того ли, уважаемые братцы, мы собрались? Мы ж все свои, с Петрограду.

— Вот именно, — примирительно сказал и Куренок, — будем же только о деле.

— Давайте, — проговорил Гроб и соизволил взять соленый огурец, надкусить его редкими кривыми зубами под бледными деснами. — Мы вам зачем в этих налетах?

— Известное дело, — отвечал Куренок, возводя на него глазки, переставшие ежесекундно мигать, и указывая Фильке налить по второй рюмке, — вы ж мастера заворожить клиента. Ну, имею в виду насчет разной страхоты и ужаса. Тада мы станем глушить кассиров пачками. Они сомлеют беззвучно и охрана сразу не трекнется, меньше стрельбы.

Гроб погрыз огурец, поглядел по сторонам ужасными глазами, соглашаясь:

— Это можно, но только для умопомрачениев. В бой влезать уж у нас тут нету сил. Из троих раненых на Ваганькове двое концы отдали, один остался увечным. Налицо вся кладбищенская наша рота — я да Заступ.

Куренок с Ватошным выпили, все некоторое время ели. Особенно натужно работал Заступ, видимо, уважающий это занятие.

Филька поинтересовался:

— А чего ж остальные сюды не подъезжают? Девка-то у вас еще была.

Скелетное лицо Гроба снова застыло в маску и он объяснил:

— Не могут они перемещаться на длинные расстояния. Не в состоянии упрыгнуть от Мамки-Сы-рой-Земельки, что их на Питере благословила да пригрела.

От этих слов, прозвучавших крайне зловеще и уныло, у Куренка снова заплясали глаза, а набожный Ветошный перекрестился и все же снова спросил:

— За сыру земельку, значит, держитесь?

— А то как? — вступил в беседу, рыгнув, Заступ. — Как и все! Оттуда вышли, туда и уйдем. Главное — она, не небо, как внушают попы. Много ты чуял от солнца сушеного да от луны холодной? А земелька всегда оживит, ежели впитаешь от нее дух. Мамка-Сыра-Земля все время под нашими ногами, по ней ходим, на ней спим, с нее едим.

Куренок нервно курил, отводя глаза. Филька, словно поддаваясь остановившемуся на его переносице взгляду Гроба, продолжал спрашивать:

— Во-он как, ладило б вас… — осекся он перед эдакими вещателями, сказав любимую присказку. — Понимаю — такая леригия. Что же, и учителя, наставники у вас есть?

— Обязательно! — воскликнул Заступ и приподнял мешковину. — Вот мой.

Налил «бритвочки» себе Куренок, быстро выпил, сплюнул в сторону прохода и позвал подручного:

— Пора нам.

Гроб перевел жало взгляда на него и вдруг крикнул тонким голосом:

— Зачем плюешь? Ты уже второй раз плюнул. За что на земельку плюешь, плесняк куриный? Я отучу тебя греховодить!

— Что-о? — примерно так же взвизгнул Куренок. — Труп ты ходячий! Я тебе помогу улечься в мамку-земельку…

Он сунул руку в карман пиджака за револьвером. Однако Заступ мгновенным движением сдернул мешковину со своего оружия, взмахнул им и снес голову Куренку по плечи!

Она, крася пол, растрепанной тыковкой покатилась в проходе, из обрубка шеи ударила кровь. Гроб костяным пальцем ткнул в грудь остаток Куренка, и тот вместе со стулом загремел вслед за головой.

Филька остолбенело глядел, почему-то не в силах двинуть ни рукой, ни ногой. В зале, кроме них, так никого и не появилось, было тихо, словно не произошло ничего особенного.

Гроб аккуратно взял с тарелки щепотку квашеной капусты, отправил ее в растянувшийся рот и объяснил Ватошному:

— Я сразу подземным-то духом учуял твоего пахана. Все одно не жилец он был, ой, уже неживым. Глаза-то его как крутились, а? Лишнее он по земельке проходил, верь мне, Филя. Сила Куренка иссякла. А ты живи.

Ватошный сумел стряхнуть с себя оцепенение, схватил графин и хлебнул из его горлышка. Отдышался и хмуро проговорил:

— Мне, значит, жить разрешаешь?

Поднял палец Гроб:

— Только об одном прошу — не плюй на Мамку-Земельку!

— А пить-курить можно? — с надрывом выкрикнул Филька.

— Это, пожалуйста. Главное, чтоб не плевать, не оскорблять земельку.

Филька поглядел на труп Куренка, столь странный без привычной верхней оконечности. Перевел глаза на попрыгунчиков, потер лапами лысину, словно приводил в порядок мозги.

Потом он спросил тихим голосом:

— Могу я идти?

— Иди и не забывай моих слов, — разрешил Гроб. Словно выпивший не один графин «бритвочки» Филя, сгорбившись, двинулся на выход покачиваясь, опираясь руками на столы. Но в дверях из зала вдруг окреп, выпрямился и рванулся в сторону, чтобы не попасть под пули попрыгунчиков.

Из этого положения Ватошный хотел стрелять и уже выхватил револьвер… Однако Заступ молниеносно, как городошную биту, метнул отточенную лопату! Страшный снаряд свистнул в воздухе и разнес острием череп Фильки.

Ревскому за стеной в непроветриваемой духоте стало плохо. Его затошнило и вырвало.

Гроб немедленно уловил эти звуки, приложил палец к губам и указал Заступу на стену, в отверстие которой снова уставился Ревский, вытирая рот носовым платком.

Заступ поднял свою лопату, и они с Гробом, крадучись, двинулись к коридору с дверкой, таинственно скрытой старой гардиной почти как в сказке о золотом ключике.

Чтобы она не стала такой же страшной, как «подземельно» сотворившееся в гостиной, Ревский набил нос кокаином и взвел курок револьвера.

Агент хорошо представлял, как попрыгунчики вошли в коридор. А где у его двери остановился каждый из них, он уловил обострившимся от подслушивания слухом, потому что Заступ поставил свой заступ там на пол.

Ревский через фанерную стену всадил в него свои первые пули. А потом бил, бил в направлении Гроба, пока не кончились патроны.

В наступившей тишине Борис услышал крики Глашки в гостиной. Открыл дверь и увидел на полу труп Заступа.

Агент бросился на улицу. Выскочив на Сретенку, Ревский попал в грохот револьверной канонады — чекистская уличная засада палила куда ни попадя.

— Кто старшой? — кричал Борис, размахивая своим мандатом.

К нему подбежал человек с пышными усами, на лохматой голове — ушанка, и стал рассказывать:

— Так что, выскочил этот жердяй наружу, а мы ему: «Стой, стрелять будем!» Он внезапно вежливенько эдак и говорит: «Не стреляйте, пожалуйста, я сдаюсь». Мы и идем на него кольцом, я — впереди…

Чекист смущенно замолк, потер нос и высморкался двумя пальцами в снег.

— Так что же? — торопил Ревский.

— То самое, — озадаченно проговорил этот, судя по всему, бывалый дядя. — Чертовщина и колдовство. Сглазил он нас и ушел!

— Что-о? — вскричал Ревский. — Ты чего плетешь? Ты какое имеешь право верить в чертей и колдунов? Партийный?

— Так точно, — сокрушенно отвечал тот. — Сам не знаю, товарищ, почему не помогло учение Маркса и Энгельса. Я как глянул в глазищи верзилы-то, словно и окостенел, руки не поднимаются, ноги не идут. И все ребята так же, спроси вон любого. Я ж видел — на кого орясина ни глядел, тот будто осекался.

Ревский ехидно осведомился:

— Как же вы все-таки осмелились стрелять?

— Это когда уж он дернул за Сухареву башню. Тут ровно все как опомнились. Ну и давай пулять, конечно, попусту.

Несмотря на то что упустили предводителя попрыгунчиков Гроба, агент ПЧК Б. М. Ревский за проведенную операцию был отмечен личной благодарностью председателя ВЧК Ф. Э. Дзержинского. В связи с этим МЧК пошла навстречу стремлению товарища Ревского изучить условия содержания заключенных при советской власти и разрешила ему пройти чекистскую стажировку в Бутырской тюрьме. Таким образом, неожиданные проявления арестантской воли господина Манасевича-Мануйлова отныне опекались надежным образом и со стороны белой разведки.

Резидент Орловский отбывал в Петроград, так и не зайдя на Лубянку. Ему нельзя было больше испытывать судьбу в общении с Петерсом, о последнем конфиденциальном разговоре с которым Ревский детально доложил деникинскому агентурщику.

НЕМЦЫ И МОРЯКИ

Глава первая

Вернувшийся в ставший уже едва ли не родным Комиссариат юстиции, в кабинет на Фонтанке, 16, Орловский узнал странную новость. В его отсутствие в штат Центральной уголовно-следственной комиссии, председателем которой резидент являлся, без всякого согласования с ним включили двух человек.