Владимир Черкасов-Георгиевский – Орловский и ВЧК (страница 30)

— Верно, — оживленно подтвердил тот, как в разговоре специалиста со специалистом, — публика-то вся старорежимного, каторжного закала. Пришлось мне всего-навсего тряхнуть стариной.

Петерс, со скуластым лицом глядя с неподдельной любезностью, заметил:

— Знаю, знаю, что работа с уголовными не ваша стезя, а лишь случаи необходимости. В Петрограде, наверное, в основном приходиться заниматься непосредственно контрой?

— Конечно, Яков Христофорович, — широко улыбался блондин Борис, с предельно открытым голубоглазым лицом, хотя откуда-то берущиеся в таких случаях «внутренние» кошки скребли лапками у самого горлышка, при царском режиме одни противники были, теперь другие, но мне-то для сыска какая разница? Кого приказано ловить, того и поймаю, раз власти слово дал.

Умные и жестокие глаза Петерса сузились.

_-  Слышал я, что вы сильно помогли в раскрытии шайки преступников в наших рядах. Вот где, очевидно, Борис Михайлович, вам пригодился весь ваш обширный опыт?

Кошки изнутри вцепились Ревскому в глотку!

«Откуда он это знает? — лихорадочно простучало у него в голове. — Ведь выявил этих подручных начальника комиссаров и разведчиков ПетроЧеКи Целлера Бронислав Иванович Орлинский как комиссар Наркомюста! Мое участие «подставным» в известной лишь мне с ним той операции в «Астории» было выведено совершенно случайным. Орлинский постарался его скрыть в документации…»

Когда весной Орловскому пришлось затеять контрразведывательную акцию против Целлера, резидент узнал через Ревского о том, что такая же правая рука Целлера, как Петерс у Дзержинского, комиссар Густавсон, награбил на обысках золото. Белые разведчики решили уличить Густавсона на его продаже, чтобы скомпрометировать и иметь возможность шантажа также густавсонского командира Целлера. Для этого Борис «секретно донес» Густавсону, что по-прежнему связан со своими бывшими начальниками министром Хвостовым и директором Департамента полиции Белецким, желающим купить золото.

В момент передачи Густавсоном «рыжиков»-червонцев Ревскому в гостинице «Астория» в обмен на кучу денег якобы от Хвостова-Белецкого, туда, будто по наводке филеров утро, ворвался Орловский с сотрудниками розыска и запротоколировал происшествие. Потом это пригодилось Орловскому, чтобы отвести разоблачение Целлером перебросок Оргой офицеров через границу встречным раскрытием шайки его подчиненных — Густавсона с четырьмя другими чекистами, злоупотреблявшими хищениями на службе.

Истинную роль Ревского в этой многоходовой партии знал только Орловский, сделавший в «Астории» перед Густавсоном вид, что впервые увидел Бориса. И потом, когда густавсонская группа, от которой немедленно отрекся Целлер, на допросах клялась и каялась, никого, вроде, не осенило, что Орловский сумел уличить Густавсона не случайно при помощи филеров, а в результате совместно запланированной с Ревским провокации.

— У вас можно курить? — вежливо спросил Борис, чтобы выиграть время и подумать над ответами.

О, как не спеша доставал он свой серебряный портсигар, выбирал там хорошо набитую папиросу, пробуя ее постукиванием мундштука о тыльную часть кисти, потом искал в карманах спички, чтобы прикурить.

Петерс, с ухмылкой пододвинувший ему пепельницу, терпеливо ждал конца манипуляций. А когда Ревский, закурив, поднял на него сиявшие невинностью васильки глаз, Петерс дернул обычно сомкнутым ртом, немного обнажив нехорошие зубы, и отрывисто кинул:

— Я знаю, что вас привлек в операцию по комиссару Густавсону товарищ Орлинский.

Это была беззастенчивая, прямая провокация!

Бывший матерый агент его высокопревосходительства министра внутренних дел отрицательно закачал головой с удивленным лицом:

— Что вы, Яков Христофорович! Как чекист чекисту от всего сердца и служебного долга скажу, что я действительно был в этой истории, но вовлек меня туда именно Густавсон. Он, зная, что я когда-то работал на Хвостова с Белецким, стал просить меня продать им его золото, — смело валил он на расстрелянного комиссаришку, да и упоминаемые господа Хвостов с Белецким, никогда не ведавшие об этой операции, уже были на том свете.

— Правда? — тоже якобы с простодушным чистосердечием спросил Петерс и, вроде, непроизвольно переложил свой второй маузер на столе в другое место. — Но сколько совпадений, вы посудите сами. В деле с Густавсоном вы с Орлинским вместе и в розыске попрыгунчиков опять сошлись каким-то невероятным образом. Совпали даже в другом городе, в самой ВЧК на Лубянке, куда вас, например, никто не вызывал.

С этим прожженным убийцей и психологом надо было играть на высшем градусе системы господина Станиславского, и Ревский, воткнув взгляд в Петерса, едва ль не с придыханием осведомился:

— Вы, быть может, в Бога веруете?

— Что? Да я старый марксист.

— А я, Яков Христофорович, человек беспартийный и остался в таком же мистическом восприятии мира, как и мой папа, бывший полицейским исправни-ком. И вот что вам также от всей души скажу: случайностей не бывает, случайность — язык Бога, — слово в СЛОВО ОН повторил одну ИЗ любимых фраз правоглав-ного резидента деникинской разведки Орловского.

— Так что же?

— Да то, товарищ Петерс, что совпадения, как и случайности, все время происходят безотносительно к участвующим в них людям и совершенно без их на то воли.

Засмеялся Петерс:

— То есть это только Бог вас с Орлинским то и дело сводит, да?

Борис осветился шикарнейшей, безмятежнейшей из коллекции своих улыбок:

— Почему нет? Какие пустяки. Меня судьба вот свела даже с вами, ближайшим соратником Феликса Эдмундовича. Мог ли такое представить себе я, рядовой агент питерской чрезвычайки!

Петерс уже глядел ледяными глазами:

— Ладно. Но об этом разговоре вы никому не должны рассказывать, особенно — Орлинскому.

— Так точно, товарищ Петерс.

— Можете идти, — командирски закончил Яков Христофорович.

Перед встречей петроградских попрыгунчиков и их братцев с Лиговки Ревский расположился у Косички, как иногда он теперь называл Глашу, за издырявленной стенкой зальчика с картинами и граммофоном, где те собирались обсуждать налеты на кассы «железки». Устроился Борис тут уже с согласия полюбовницы, не чинящейся с чужими секретами, раз доверила Сержу Студенту всю себя.

Был вечер, еще не разгорающийся гулеваньем, в зале — никого. Через отверстия в картинах Борису было хорошо видно и слышно усевшихся невдалеке за столом Куренка с Филькой, ожидающих земляков, которых они и сами не видели ни в Питере, ни в Москве. Наконец, Глашка ввела в гостиную легендарных гостей и, указав им на грозного моргуна и лысого громилу, удалилась.

Парочка прибывших мистических уркаганов была колоритной, как и состав их преступлений. Один — высоченный, с узкими и квадратными плечиками на теле-бруске, другой — приземистый, широкомордый — держал в руке что-то длинное, обмотанное мешковиной, по очертаниям похожее на винтовку или грабли.

Длинный, приблизившись к землякам, оголтело вращая какими-то окаянными, плошкообразными глазищами чернющего цвета, похожими на плавающие в мутно-белесом самогоне маслины, представился:

— А кличут меня Гроб, — что уместнейше подходило к очертаниям его фигуры и «смертельному» выражению глаз.

Второй поскреб сивую бороду, повел перебитым носом, будто принюхиваясь, и рявкнул:

— Я — Заступ.

Видавшие виды урки присмирели и понимающе переглянулись: выходит, в мешковине Заступ таскал кладбищенскую лопату, которой, как выяснилось в бою на Ваганькове, мог рубить и разить словно саблей и копьем.

— Куренок, Филя Ватошный, — пулеметно моргая, проговорил Куренок в ответ, показав на себя и товарища.

Филька добавил:

— Сидайте, выпьем да закусим, чем Бог послал.

Попрыгунчики уселись, и Гроб, очевидно, главарь, остановил протянутую в их направлении руку Ва-тошного с графином самогона.

— Не пьем.

— Как это? — удивился Филя, первый раз в жизни видящий непьющих «аховых». — Это ж знаменитая Глашкина «бритвочка».

— Сами и брейтесь, — мрачно произнес Заступ.

Он примостил свое орудие между ног, и, взяв кусок сала, начал его жевать, устрашающе двигая булыжной челюстью.

— Ага, — безостановочным бегом красных гляделок озирая их, произнес Куренок, — тада мы выпьем.

Они с Филькой опрокинули по изрядной рюмахе огненного изделия, но от непривычной неловкости даже не стали закусывать, а сразу взялись за папиросы. Но когда их пачку «шестерка» Ватошный по следующему гостеприимству протянул Гробу, тот нравоучительно задрал палец, похожий на каленый гвоздь, и молвил:

— Курить — бесам кадить!

Психопат Куренок не выдержал. Он запалил папиросу, затянулся ее дымом до треска скверного табака и сплюнул Гробу под ноги со словами:

— Вы кого решили учить жистянке? Вы кто такие на Питере и Москве, остолбени? Вас где еще на Расее знают?

— А при чем тут наша известность? — тоном пониже спросил Гроб, нацеливаясь антрацитовыми плошками с землистой, «черепной» морды.

— При том, орясина, что нам с Кошельком — потомственным фартовым — с такими захухряями вязаться не в цвет. Ты на питерской большой дорожке со своими замогильными промышлял без году неделю, а здесь на Ваганькове уже костями лег. И хочешь нас с Яшей учить пить-курить? — разошелся Куренок, потому что церемониться ему уже было нечего — выполнил задание для «хвоста» Ревского.