Владимир Бутромеев – Любить и верить (страница 23)

— Мам, а я помру?

— Помрешь, сынок.

Ели вместе вкусные блины с салом, мать ушла на работу.

Он вышел на улицу. Середина марта, яркое солнце, грязь, схваченная ночным морозом, твердая. К обеду грязь растает, нужно будет ходить в резиновых сапогах, вот-вот потечет березовик. Все были в школе, пойти не к кому…

В хате он полистал книжку по истории, посидел на теплой печке. Прибежали сестры из школы, показали дневники и тетрадки, вместе пообедали, мать на обед не пришла. Сестер он никогда не обижал. Нянчила их старшая сестра, по женской покладистости не утруждая его этой заботой, и маленькие сестры его любили.

До вечера в хате никого не было. Пришла мать, открыла печь, села на табуретку, положила руки на колени.

— Мам, а можно, я в школу похожу?

— Можно.

— Я к Петьке схожу уроки спросить.

— Сходи.

Детей у нее было много. Трое сыновей уже выросли — один женился в Ленинграде, двое в Харькове — там родня. Потом дочка уже в десятом классе, училась хорошо, за нее она не боится. Этот сын был последним, она уже начинала любить его как последнего больше всех, но потом вдруг родились две девочки, одна за одной, умер муж. Столько забот: старшие уже вроде как-то пристроены, а с младшими свои заботы. Сын оказался между ними, ни со старшими, ни с младшими. О нем забылось.

Петька жил хат через десять. Мороз был слабый, корка замерзшей грязи проламывалась под ногами. Скоро все растает. Каникулы, наверное, будут когда и в городе.

Петька об этом больше и говорил, а не про уроки. Потом спросил:

— А правда, что ты помрешь?

— Правда. — Он виновато улыбнулся.

В школе физик спросил его, что он читал, посмотрел, задал ему еще читать, чтобы догнать всех, сказал, что еще спросит. На перемене ему привычно уступили место у печки, где всегда толпились мальчишки. Никто как будто не заметил, что его давно не было в классе.

Так он и сходил в школу раза три, потом умер. Умер под утро. Мать проснулась раньше обычного, почувствовала, что в хате тихо — тихо за ширмой у старшей, не посапывают младшие. Она прошла к сыну. Он лежал на спине, по грудь укрытый одеялом, мертвый.

В школе к Анне Петровне подбежали две семиклассницы с не по-детски серьезными лицами:

— Анна Петровна, у вас черный материал есть?

— А что такое?

— Саша Федоров умер.

— А что случилось? — Учительница отпрянула от неожиданности.

— А у яго рак. У Магилеве разрезали, сказали, что памреть.

— Есть у меня черный материал.

Анна Петровна жила рядом со школой, ей было уже за шестьдесят, выглядела она хорошо: просто пожилой седеющей женщиной. Домик ее еще довоенный, после войны опустел, осталась она одна. Домик был уютный, ухоженный, усадебка, хозяйский погребок. Нередко к ней забегали, кто из учителей перекусить, — если случалась неожиданная замена, иногда отмечали какое-нибудь событие. Не раз обращались и за черным материалом. В прошлом году летом, сразу после экзаменов, утонул один десятиклассник. Года два тому назад умер молодой еще учитель математики. Этой осенью хоронили учительницу русского языка, она уже не работала, была на пенсии.

Седьмой класс сегодня почти не занимался. Делали венок из еловых лапок, мальчики помогали учителю труда строгать доски для гроба. Потом с четырех уроков поехали все на похороны.

Школьная машина на грязной весенней дороге. Семиклассники с учительницей у переднего борта под сырым ветром. У заднего борта стоял гроб.

У физика пропал последний урок, он раньше пошел домой, дорога была мокрой и грязной. Сам физик приехал издалека, после института, но вырос тоже в деревне, учился тоже в деревенской школе, знал весь нехитрый уклад этой жизни.

День был серый, пасмурный. Так и осталось все это в памяти, словно застывшим: машина с семиклассниками под ветром, гроб у заднего борта, физик на весенней дороге.

ЛЕС

Лес, деловую елку, спиленную несколько дней назад, нужно было вытрелевать и привезти. Долго ехали пустыми полями, может, километров десять. Потом трактор неуклюже ворочался с прицепом по просекам.

Сразу начали трелевать. Место было неудобное, не подступиться. Пока вытянули четыре дерева, обсекли сучья, распилили — подошел лесник, и все сели обедать. Хозяин — немного обрюзгший мужчина с лысиной, с косматыми черными бровями, стоя на коленях, вынимал из большой хозяйственной сумки сало, огурцы, капусту в полиэтиленовом мешочке, хлеб.

Хозяину лет под пятьдесят, всю жизнь он проработал в деревне учителем. Лет десять назад он постепенно перестал ходить в шляпе и носить, как все учителя, галстук. Надевал куртку на овчине с матерчатым верхом, добротные сапоги, знал всех хозяйственников, мог всегда, если надо, достать транспорт. Дом, хороший, крепкий деревенский дом он построил давно и теперь вот взялся строить сараи, городить двор. За лесом сегодня, что на сарай, что на доску, он позвал завхоза Сашку и соседа-тракториста Леню.

Вместе с лесником поели, посидели немного, поговорили и, когда лесник ушел, опять взялись за работу.

Еду хотели убрать, но потом оставили так. Ни мух, ни комаров в лесу уже не было. Чудесный осенний день светил голубым бездонным небом сквозь верховины высоких елок.

Грузили тяжелые, сырые бревна на прицеп. Отдыхали, пока трактор тянул спиленное дерево из чащи, отдыхали, пока обсекали сучья, и опять брали на живот неимоверную тяжесть. Лица краснели от натуги, бревна с грохотом бухались в обитое железом днище прицепа.

Когда нагрузили доверху, связали борты проволокой. Осталось погрузить шесть готовых уже бревнышек. Сели, чтобы немного отдохнуть.

Темнело. Оставшиеся бревна оказались самыми тяжелыми. Все уже устали. Вот-вот и не удержит рука, разогнется, и бревно скользнет с груди на колени, вот-вот спотыкнешься, и лежащая на плече тяжесть придавит. Еще несколько усилий — и последнее бревно на месте.

— Тяжелый лес. — Леня потер в ладонях комок земли, чтобы не липли от смолы. — Тяжело дается лес. Тебе, Петрович, пришлось хлебнуть горя в лесу?

— Пришлось. — Хозяин собирал остатки еды в сумку. — Мне пришлось, брат, я, милый мой, не одну хату из леса вытащил. Ребенком был, до войны, — мы сгорели, строились. Елка зависла, батька залез — и упал грудью на сук. Всю жизнь потом жалился. После войны строились — после войны, брат, на себе лес таскали. Здесь уже родственнику, ты знаешь, Ивану, помогали. Свою тоже.

— Свою ты сруб куплял, я знаю.

— А приделок?! А на остальное лес! Лес, брат, дался. На осаду, помню, пилили вдвоем елку, а она зависла. Три дня мучились! Это ж не сейчас. Трактором не тяганешь, все на себе, и «Дружбы» не было, все руками. Лес дался.

— Да, лес тяжелый. Я сам, ты знаешь, хату куплял. А сколько я на нее, на готовую, леса пустил. Порваться. А в его годах, — Леня кивнул завхозу на Петровича, — мне строиться придется. Моя не выдержит, зря куплял старую. Хотя построиться сразу — сил не было. А лес тяжелый теперь и дорогой.

Леня поправил проволоку на бортах и полез в трактор. Ехали с фарами, освещая просеки. Было тихо, деревья не шумели, лес молчал, согревая собой осеннюю ночь. Удивительное это дело — лес. И не замечает человек, как живет при нем. Натаскает бревен — сложит сруб. Бревнышек поменьше — поставит стропила. Потом напилит досок на пол, потолок. Ровненькие чурбачки осины поколет на дощечки, заострит с одного края, канавкой с другого — вот тебе и гонт[2], теплее и надежнее крыши не придумаешь. Бумагой — тоненьким слоем дерева оклеит все внутри для красоты. Из того же леса — мха на потолок, дров под поветь[3]. И сидит себе человек зиму — слава богу, что в лесу живем!

А в лес все надо и надо — баньку, сарай, забор. Так весь век с топором. И лесник в почете.

Когда привезли и сгрузили, зашли в дом, поужинали. Было совсем уже поздно. Хозяин забурился спать. Леня и Сашка вышли на крыльцо, постояли, закурили. И пошли домой.

БЕЛОРУССИЯ

— Я все время хотел есть. Сделает матка что-нибудь с утра — блинов когда напечет из бульбы, я свои съедал сразу. Девки ховали, чтобы им на целый день было. А я понайду, понайду и поем. Они придут с работы — а ничего нет, а где делось — неизвестно.

Я дужа ещий был. Сало ховали в коморку, под замок. А у меня там свой ход — с потолка. Отнимал несколько бревнышек, залазил, отрезал пластик — и чтоб не мало, и чтобы не было видно, что резано. И была у меня железная коробка от немецкого противогаза — закапывал. Закапывал, чтобы никто не догадался. Пойду вечером, и сало ем, ем.

Было нас три хлопца: Простов, Орехов и я. Все остальные — у кого батька с войны вернулся, у кого дядька или хоть дед из мужиков в семье. А мы сами себе голова. Где там мне прикажешь, если я уже тогда самый сильный в деревне был. Орехов, тот даже еще здоровей меня, хотя я его и борол. Он даже хотел одного учителя побить, когда нас со школы выгнали. В школу мы ходили так: идем в школу — танцуем, идем из школы — танцуем. Учиться, конечно, не учились. Теперь таких держат до конца, а тогда — завуч пришел в класс, документы отдал. «Больше в школу не приходите», — сказал, ну и ладно.

Мы и рады. Чистили все деревни кругом. Крали кур, яйца. Правда, больше у родни, потому что если у чужого, — поймают, прибьют. Яйца носили одной еврейке — жила прямо у нас в деревне. Мы к ней ходили вроде как на посиделки.