Владимир Бутромеев – Любить и верить (страница 25)

Приработок его, может, и не так уж был нужен. Жили они не хуже других, детей, кроме Толика, бог не дал, что поделаешь. Но повелось так, втянулся, работать мог много и споро, не уставая, спал мало.

Толик ходил в старшие классы. Отец пошел работать в мелиорацию. Норму в колхозе отрабатывал, без этого в деревне не проживешь, а находил время, смотрел за каналом. Восемь километров — очистить, обкосить. Сенокос неплохой, продавал людям, велись лишние деньги.

После школы Толик по совету отца пошел на шофера, за полгода получил права, стал работать в колхозе. Работал много, много зарабатывал, всегда машина под рукой. Само собой как-то решилось строить дом.

И за год построили — пятистенку, с верандой, двором, сараями, баней. Денег у Толика хватало, и отец помогал, все делали толком. Поставили хату на другой стороне речки, напротив всей деревни, на том месте, где когда-то жил помещик. Место это неприметное, заросшее остатками парка, с хорошей черной землей под гряды, укрытое от ветров, на самом берегу речки, свой колодец — место это казалось незавидным, далековатым. Но Толик с отцом вместо кругового обхода сделали мосток, кладку напрямик, через речку, проложили дорожку через огороды, по меже — и магазин, и остановка автобуса — все в двух минутах.

Поставили два сарая, огородили большущий, но удобный двор. Рядом с хатой — поветь для дров, рядом баня с крытым переходиком к самому крыльцу.

Все было толково и хорошо. Нужна была жена. Но Толик был тихий, застенчивый, невысокий. Девки смеялись и над застенчивостью, и над малым ростом. А главное, сам он не мог к ним подступиться. Раза два намечалось вроде бы что-то, да хорошая девка сейчас тоже не засидится — находились хлопцы побыстрее. Тянулось так с год, а скоро в армию, на кого бросить все это — и дом и хозяйство (хозяйство Толик завел большое: корова с телкой, поросята, речка рядом — там и гуси, утки. Куры, даже индейки. Огород с клубникой, сад, даже два улья пчел успел поставить). К такому хозяйству жену можно брать, — если только толковую, — и с двумя детьми. А Таню знали хорошо, и отец был не против. Так вошла Таня в этот дом.

Была она работящая, работать умела, любила, навела порядок, справлялась со всем, но день ото дня чувствовала, что не уживется здесь. Все ее беспричинно раздражало, злило. Когда шла сюда, хотя и знала, что такое Толик, — но все равно каким-то женским чувством настораживалась, готова была защитить и себя, и своих детей от упрека, обиды, насмешки. А Толику и в голову не шло, словно и не знал, что Таня жила до него с другим, что дети — не его. Не попрекал ни словом, ни намеком каким-нибудь, будто ничего у Тани и не было. А это злило, злило больше всего — ведь было, было такое, что осталось навсегда, такое, чего тебе, может, не удастся и узнать за свою жизнь, самое лучшее, самое дорогое, самое настоящее!

А детей Толик даже любил, они даже ему нравились. Присядет с ними когда вечером, книжку какую читают, или они рисуют, а он смотрит, спрашивает что-нибудь, смеется вместе с ними. И это злило. Не его дети!

Таня молчала, сдерживалась, но зло накапливалось, и злить начинало все — злила добротность, толковость, злила даже удобность.

Злила печь — небольшая, с множеством духовок, плиток, грела она хорошо, дров уходило совсем мало. Дым в печи растекался на четыре стороны и уходил куда-то по углам, а дымоход проходил по нескольким комнатам, и поэтому везде было тепло. За печником Толик ездил далеко, чуть ли не на Полесье, и заплатил почти тысячу, но лишнего все равно не дал (хотя и не поскупился).

Слова его: «За хорошую вещь сколько надо — столько и отдам» — тоже злили. Хотелось обвинить его в какой-то обдуманной, словно рассчитанной, жадности, но и жадным он не был, — злило и это.

Злил хороший хозяйский — все к месту — двор. Даже что от бани крытый переходик до крыльца, и не нужно бежать мокрой по холоду — и это злило.

Свекра, приходившего иногда помочь что сыну, свекра, не попрекнувшего ни разу ее, пришедшую от другого с двумя детьми на все готовое, косо ни разу не глянувшего, всегда заботливо здоровавшегося — ну, как вы, мол, тут, — свекра этого уже через несколько месяцев не могла переносить.

Чем дальше — тем больше не могла переносить и Толика, его послушания перед отцом, его спокойствия, ну ничего у человека своего, ничего живого. Такой, словно траву жуешь. Хотя было что-то и у Толика. Он любил лошадей. Дико, словно в каком-то беспамятстве, увидев лошадь под седлом, мог оттолкнуть человека, ее державшего, вскочить и проскакать. А заметив у магазина плохо запряженную, обязательно перепрягал. Говорили, что у них в роду когда-то давно был цыган. Может, и правда — Толик даже хотел после школы идти конюхом в колхоз и потом только по совету отца пошел на шофера.

Но и это чувство злило Таню, потому что вспыхивало оно случайно, дико и бессознательно, когда он видел лошадь. А так, казалось, ничего нет для него в этом мире — ни лошади, ничего, только не торопясь много и споро работать, спать, есть, и чтобы все было в достатке, неторопливо улажено и хорошо. Скорее бы он с глаз…

Толик ушел в армию поздно осенью. Это словно вывело из оцепенения. Андрей пришел на второй день. Пришел, ничего не сказал, Таня стала собирать вещи — быстренько сбегала, отдала ничего не понявшему свекру ключи, и кончилась эта мука тяжелого, непонятного самим мучения.

Толик вернулся через два года, — ему писали, но он словно не верил, как так могло быть. Приехал — боль и обида, хотелось пойти на Горку, сказать все в лицо. Но нужно было определяться на работу, вернулся он в самое заработочное время — летом, да и опять же — дом привести в порядок, хозяйство (хозяйство его отец сохранил).

Но все же, помаявшись обидой и унижением с месяц, Толик первый раз в жизни, не посоветовавшись с отцом, махнув рукой на работу, уехал куда-то недели на две и привез жену. То ли оттуда, где служил, то ли с родины товарища по службе.

Новая жена освоилась сразу. Невысокая, полная, бойкая бабенка. В магазине могла заглянуть и под прилавок, и не побояться в глаза сказать, если что. Было в ней что-то простоватое, грубоватое. Даже немного глуповатое — и с вызовом. В колхоз на работу ходила мало, едва отрабатывала минимум, но была жадна на свое хозяйство. Если бы Толик построил еще пару сараев, она и там бы развела свиней, сколько вместилось, и со всеми бы управлялась. Гусей и уток она держала столько, что с самого начала осени не хватало корма, и она их резала, тушила, варила, закатывала в банки. Погреб у них был похож скорее на подвал продовольственного склада — десяток бочек, сотни банок (крышки для консервирования ей доставал какой-то свояк из города, она слала ему посылки с салом).

Нравилась ей и печь, и удобный хозяйский двор, и баня нравилась, нравился крытый переход от бани, чтобы не ходить мокрому по холоду. Все ей нравилось. Свекра называла «отец» и без угощения из дома не выпускала.

Денег у них было много, деньгами распоряжалась она. От осени купила Толику добротное, дорогое зимнее пальто, теплые сапоги, тоже дорогие. И на себя денег не жалела — одевалась богато. Была у нее привычка: в воскресенье, надо — не надо, во всем наряде, с Толиком под руку ходить в магазин, как к обедне. Толик сначала стеснялся, неудобно как-то, потом привык, пройдет, пива выпьет. Потом пошли дети. Три сына подряд, потом еще года через два девочка. Мальчуганы были все в нее, с рябыми носами, натурой — друг другу не уступят. Девочка похожа на Толика. Маленькая такая, тихая, с кругленькой черненькой головкой.

Жена — не смотри что вроде на вид глуповата, а сразу приметила, что Толик тянется к девочке. Попробуй кто из ребят обидь — такую отвесит затрещину, и покормлена всегда, и ухожена, и одевала, словно куклу. Толик и сыновей любил, да уж больно бойкие они, и не до него им, всегда своим заняты, а дочку любил — звали ее Машей, и она льнула к нему. Вечером посадит ее на колени, погладит по головке, она сидят тихонько, хорошо обоим. Иногда вспомнится Таня — как она там на своей Горке.

А что Таня? Таня жила с Андреем в своих радостях, и ни на что не променяла бы их. Только теперь реже вспыхивали ссоры, а когда вспыхивали, то оба спохватывались и, не показывая, один другому уступали. Все у них хорошо.

И у Толика все хорошо: хорошая жена, хозяйство, дети. Толику иногда подумается, что пойди у них с Таней общие дети, оно, может, и у них все сложилось бы. Хотя, кто его знает, как сложилось бы. Как сложилось, так уж и ладно.

ПРО КОРОВУ

Украли корову у Насти Федоровой. Видно, были вдвоем, вывели через маленькую дверь в сарае — большую и не открывали. На огород сначала, там потоптались, потоптались, видно — не хотела идти, а потом к лесу — следы мужские и женские от резиновых сапог. И до самого леса следы, а потом к речке, через мосток — на дорогу, к асфальту. Милиция когда приехала, то собака до самого города довела, а как уже в сам город — потеряла.

Мужики все сразу кинулись замки на сараи навешивать, а то у всех так, летом некоторые и не закрывают совсем. А что замок, надо — откроют, собака нужна. Раньше хозяин без хорошей собаки не жил — цыган сразу коня уведет.

И вот уже не первую корову крадут. По разным деревням, а знают, и что мужика в хате нет, и что корова хорошая. Видно, наводит кто-то.