Владимир Буров – Преферанс Толстого – Фараон Шекспира (страница 2)

– Общим мнением.

Примерно, как Сальери с Моцартом, – но! Был ли и Лев Толстой, как Сальери:

– Встречным послан в сторону иную? – Здесь я имею в виду, что заранее уже известно, что Шекспиром Лев Толстой в Иную Сторону послан не будет.

И не как царь Агриппа, испугавшись, что кроме мира на Сцене – есть и еще один мир, в Зрительном Зале – или наоборот, ужаснулся, что кроме реального, привычного мира ЗЗ – есть мир:

– Позади нас, – как поняла Мария Магдалина, обернувшись и только тогда увидев Иисуса Христа.

Пятьдесят лет, оказывается, Толстой пытался понять Шекспира! Очень добросовестный человек. Но оно и понятно, если сам он говорит, что не видит того, что видят все или почти все.

Идет фантастика добросовестности разобраться, почему ему, Толстому не удается понять Шекспира:

– Уже 50-т лет, – а:

– Другие не только понимают его, Шекспира, но и – уверен сам Толстой – ему не только не поверят, что:

– Всё не так, всё не так, ребята, – но даже не обратят внимания на его возражения.

Тут можно сказать, что вполне возможно, что Толстой прав. В том смысле, что и в Повестях Покойного Ивана Петровича Белкина – никто не увидел большого смысла, Белинский даже сказал, что:

– Лучше бы Пушкин их вообще не писал, чтобы не позориться, – не дословно.

Я имею в виду, что главный смысл произведений Пушкина во втором плане – если ЭТО можно так назвать, в Маленьких Хеппи-Эндах, который возникают, как:

– Обрывки миров Гермеса Трисмегиста. – Например:

– Сразу и нельзя догадаться, что Дубровский выполнил своё обещание и спас Марью Кириловну, хотя если знать уже это заранее, то это и очевидно, но очевидно, как при повторном просмотре фильма – с первого раза можно не понять всего. – Но!

Но в том-то и дело, что Читатель – это такой же Герой Романа, как и другие его герои-зрители! И, следовательно, как они, Читатель:

– Не может – тем более сразу – знать ВСЕГО. – Почему и испугался царь Агриппа поверить в бога полностью, а только почти.

И только после просмотра или прочтения увидел это сочинение еще раз:

– Дубровский обещал спасти Машу, но просил мальчишку никому не говорить лишнего.

Как это у Пушкина бывает часто, например, в Метели:

– Таким образом, тайна была сохранена более, чем полудюжиной заговорщиков, – не дословно. Пока не хочется по каждому поводу лазить в книгу за цитатами.

Читатель, следовательно, должен быть, как все:

– В Роли Героя Романа Не Всё Понимающего! – Имеется в виду, да, но, извините:

– Не всё же сразу.

Если сказано, что это пока тайна, то это тайна и для Читателя. Ну, чтобы был не просто балаган на словах, а был, да балаган, но:

– На деле!

И вот даже по маловажным деталям, уже догадавшись, как было дело – в Дубровском – мы понимаем, что женщина, ухаживающая за раненым Дубровским – это мать его слуги, что не зря это сообщено читателю, ибо не на все сто процентов, но это уже указывает, что не просто бабушка какая-то ухаживает за раненым барином, а:

– Мама за сыном, – слугой Дубровского, который и скачет уже где-то со своей Машей – авось уже понявшей с какими шулерами ей пришлось иметь дело – Дубровским, наверное, в Швейцарию. Или в Англию.

Вот если иметь в виду, что Толстой не видел у Шекспира Этого, этих Маленьких Хеппи-Эндов – то да. В том смысле, что их и никто не видел у Шекспира, если не считать некоторых особо Посвященных, которые даже шифровали книги Шекспира, чтобы таким образом – нет, не скрыть, куда уж дальше реальной шифровки самого Шекспира – а сохранить подлинник текста Шекспира, чтобы его, не исправили.

Как здесь Аникст исправил Шекспира – пусть и только замечаниями о его ошибках в Двух Веронцах и Бонди заодно с Лысенко уже буквально исправил Воображаемый Разговор с Александром 1 Пушкина.

Но, видимо, так и не смог включить своего Гермеса Трисмегиста. Тем не менее, какая-то тайна в художественном произведении чувствуется автоматически. Или:

– Нет, – как говорится, ибо я вот тоже пока не могу додуматься, в чем там дело с Ромео и Джульеттой.

Точно также и в Пугачеве – Капитанской Дочке – если не включится обратная связь, что Емельян Пугачев – это реальный, законный царь – тоже может показаться то, что и показалось всем, кто потом писал о Капитанской Дочке Пушкина:

– Так себе, хорошо, но можно было лучше, как заметил Одоевский про слишком быстрый штурм города Оренбурга – надо было дать читателю осознать течение времени. А то, что Читатель должен:

– То знать, а то, наоборот, заблудиться в снежной степи – об этом даже не хотят думать, о том, что в театре:

– Есть еще один Театр! – Не как это иногда бывает по сюжету пьесы, – а:

– ВСЕГДА, – имеется в виду у Пушкина, и, думаю, так же будет у Шекспира, пока я не разбирался до такой степени, да и неизвестно, можно почувствовать то, что я почувствовал в подлиннике, у Пушкина, в переводах Шекспира, зная, каки у нас переводчики. Но, скорее всего, тоже можно до чего-то додуматься.

Тогда, действительно, Толстой не увидел того же в пьесах Шекспира, чего не увидели современники и другие ближайшие жители того времени у Пушкина, о чем он сам, можно сказать:

– Тревожно просил:

– Проза требует мысли, – и так повторил несколько раз.

Непросто, я вот уже несколько раз пытался найти театр в смертях Ромео и Джульетты, но пока не включается. Важно, что Хеппи-Энд, который должен сыграть – это не срытое противопоставление, а, наоборот, как Дух возникает из смерти Тела, возникает из именно из первого утверждения.

Только тогда перед зрителем, перед читателем возникает ужас происходящего, что он долго знал:

– Пугачев – это смелый бунтовщик, и только потом, именно из этого первого утверждения становится ясна известная – и неоднократно – повторяемая по содержанию идея:

– Он выдает себя за царя – умершего – императора Петра III.

Точно также оброненная Швабриным для Гринева фраза:

– Машу можно трахнуть за пару серег, – только сначала ужасает Читателя, как и самого Гринева, а потом, когда наступает суп с котом, то бишь это самый Читатель сравнивает Книгу с Жизнью – оказывается:

– Только он один и не знал, что Швабрин говорил правду.

Человек думает, вот ходит неприступная Ева, и как быть, если прилетели осваивать Землю – абсолютно неизвестно:

– Не дает, и вообще не привлекается, потому что очень гордая.

И не задумывается особо, почему он так думает. Потом восхищается еще больше:

– После танцев ее никто обычно не провожает, уходит всегда только с подругой – гордая очень. – А мысль, что:

– Дак, мил херц, все уже настолько напробовались, что:

– Так и надоесть может, – не появляется, мысль имеется в виду, но тоже:

– До поры-до времени.

Выходит, Лев Толстой прав, пока этих Видений не появится – как они появились у Пушкина – его не переубедить даже после смерти.

Просто так, действительно, занимательность и больше ничего, ибо весь смысл воскреснет только после нахождения Посылки происходящего. Видимая посылка в Гамлете называется – убит его отец, но это всё-таки на поверхности, и для Толстого, естественно, это банально:

– Кого только не убивали ради власти.

Не очень давно в передаче Умники и Умницы было сказано Вяземским, точнее, он задал вопрос этим будущим студентам, кажется, про Турцию:

– Что делали с остальными наследниками трона, так сказать, если уже выбрали одного?

И говорят, что держали всю жизнь в клетке.

– А до того, еще раньше? – спросил князь, и кажется, никто тогда не додумался, что еще раньше их, остальных, оставшихся без трона наследников:

– Просто убивали-с.

Поэтому Посылка читается не буквальным текстом пьесы, а существует именно, как посылка, уже сказанного.

Задача осложняется, ибо уже пытался – хотя и не очень настойчиво – искать посылки происходящего в Анне Каренине, но ничего Особливого не нашел. А одна накрученность психопатии – это ерунда. Как грится:

– Да мало ли что барам в башку взбредет! – Не-ет, должны быть фундаментальные истины.