Владимир Буров – Преферанс Толстого – Фараон Шекспира (страница 15)

– На Трех Китах, на Трех Слонах и так далее.

Далее Толстой даже не комментирует выражение Шута перед его уходом, как то, что является его обычной несмешной несуразностью:

– Та, что ныне девушка и смеется над моим уходом, не будет долго девушкой, если только что-либо не переменится. – Но!

Но имеется в виду, как раз Лев Толстой, что именно он та девушка и обязательно поймет Шекспира, – если только она Уже не стала 75-летним стариком – как сам назвал себя Толстой, несмотря на то, что:

– Семизвездие у него еще было.

Девушка отличается от не-девушки тем, что последняя уже перестала быть одним целым, и, следовательно, уже может заметить разницу:

– Между Онегиным и Мной, – между Семью и Восьмью звездами.

Семь – это человек счастливый, воин-победитель, а:

– Восемь, – он замечает сидящего на обочине льва, который уже открыл пасть, чтобы – возможно его съесть, а может и кого-то другого – и Эта Восемь удерживает его пасть, как грится:

– Авось парень еще одумается и не бросит ее – Истину – на съедение животному миру.

Следовательно, восьмая, невидимая звезда – это:

– Вифлеемская Звезда.

Зачем Эдгар согласился биться на шпагах с Эдмундом?

Вот так сразу никто не задает себе вопроса:

– Почему герой соглашается играть в игру, которая ему неинтересна – просто:

– Почему не поиграть, – но, возможно, Толстой и тут прицепился не зря.

Ответ здесь только один:

– Чтобы победить – подставь вторую щеку.

Ибо, на что, собственно, все – и Король Лир в первую очередь – соглашаются в этой пьесе? Они собираются поставить и сыграть пьесу, которая, можно сказать, всегда и называется:

– Всё наоборот, – ибо:

– Спектакль должен чем-то отличаться от мира, который находится в Зрительном Зале. – Это, как Путешествие Гулливера:

– Было Так, – а мы теперь попробуем:

– Эдак! – иначе, друзья мои, эту 8-ю звезду нам так никогда и не увидеть.

Шекспир предлагает настоящий реальный Перевод мира, перевод с помощью Театра, в котором Шервудский лес логично выступает в роли Итальянского:

– В Двух Веронцах, – ибо:

– Того, Итальянского уж нет, так как он далече. – А ему заявляют, что это:

– Не конституционно, – в том простом, даже незамысловатом смысле, что:

– Перевод, как правда, вообще – невозможен.

Поэтому Лев Толстой предлагает не по-другому делать, как делает Шекспир, а именно предлагает только вообще:

– Не делать, – так как:

– Человеку – человеково, а только богу заповедано это делать:

– Ставить Гору в море, – а человек пусть не лапает то, что не им поставлено.

Но вот именно не зря сказано, что с Верой может и Горе сказать:

– Стой в море, – точно также, как это сделал Шекспир в Двух Веронцах, где Львом Толстым выступил профессор литературы Аникст:

– Почему герои Валентин и Протей плывут по суше, как по морю – раз.

Почему Шекспир спутал Итальянский лес, где происходит действие с родными соснами Шервудского – два.

Почему, как говорится:

– Ни с того, ни с сего Милан по ходу дела превратился в Падую, и наконец, в -1четвертых:

– Почему Протей не предупредил Сильвию, что поет ей серенаду любви от имени Валентина?

Везде искажения.

Но в том-то и дело, что Шекспир ничего не менял, а только написал программу этого правдивого концерта для зрителей:

– В роли моря – Земля, в роли Итальянского леса – Шервудский, в роли Милана Падуя, в роли Валентина – Протей.

Разве это не правда?! Ибо:

– Просто так, сам себя на Сиэтэ никто не играет!

Какой, так сказать, правды вам еще надо?

Шекспир нарушает только одну заповедь, заповедь древних жрецов Майя на пирамиде жертвоприношений:

– Он включил в Картину Мира Хомо Сапиенса, как полноправное действующее лицо.

Человек вышел в роли бога и – нет, не все ужаснулись, а, да:

– Ужаснулись все критики, критики, однако, реальной реальности.

Боги недовольны, что их роль на Земле стал играть Человек.

Вот сейчас мы смотрим по телевизору фильмы Голливуда, и слышим голоса актеров-переводчиков именно, как вой сирен, которого не смог вынести даже Одиссей многоумный и приказал привязать себе к мачте, чтобы не кинуться в бездну от ужаса их слышимости, как вот, например, сейчас озвучивают Мэрил Стрип в роли поварихи, как будто буквально с Луны свалились только намедни, а не жили всё это время на Земле. И:

– И выдают это за правду! – С посылкой:

– А этот дурачина Homo Sapiens по-другому – уж извините:

– Ни бум-бум.

Тоже самое делает и Толстой:

– Не надо выдумывать околесицу, если уж человек, каким он был – таким он и остался ни:

– Бум-бум.

То, что перед нами ТЕАТР, Толстой выдает за выдумку недостаточно одаренного воображения Шекспира, и читает буквально то, чего нигде не написано, думает только, как он думал еще маленьким:

– Море – это то, где плавают, по земле – конечно, не бывает, перед объяснением леди обязательно ей скажите, это не:

– Я – пришел к тебе с приветом, – а свихнулся сам Вилли Шекспи.

По сути дела, Сцена, которую применил Шекспир – это Земля, по которой идет Человек, как хозяин этого леса, как рассказал Мел Гибсон в фильме Апокалипсис:

– Это мой лес, и как хочу, так его и называю, ибо здесь жил мой отец, мой дед, а дальше будут жить мои дети и внуки и дети их детей. – За ним тоже, да, гнались человек десять индейских негритят, но что с ними стало известно не только по этому фильму.

Лев Толстой объявляет:

– Или бога нет, или человека – одно из двух, а иначе будет именно по Шекспиру:

– Театр, – где люди – это актеры, – актеры, однако, бога.