Владимир Богомолов – Застава в степи (страница 57)

Тетя Валя уже два раза звала нас к столу, но Игорь Васильевич извинялся и просил меня рассказывать дальше.

Когда наконец мы уселись за стол, есть мне уже не хотелось. Я выпил стакан шипучего лимонада и попросился пойти погулять. Тетя Валя тут же предупредила меня, чтобы я не дружил с мальчишками из их двора. По ее убеждению, все они были наверняка разбойниками. И чтобы я, боже упаси, кого-нибудь из них не пригласил в ее квартиру. Я принял ее условия и выбежал на улицу.

Двор был просторный. В середине его изнывали от жары запыленные вязы. В их тени краснели грибки с песочницами, две беседки с поломанными скамейками. На волейбольной площадке висела порванная сетка. Во дворе было пусто и тихо.

Мне не хотелось ждать до завтра, чтобы пойти во Дворец после их отъезда. Для чего же, собственно, я приехал сюда? Посмотреть памятники войны, побывать на тех местах, где сражался мой отец? Нет, не только ради этого. Ребята ведь дали мне твердый наказ разыскать хоть кого-нибудь, кто помнит того Гостюшина, о котором сообщил Тарелкин, хоть родственников, хоть друзей, хоть знакомых. Ведь другой такой случай вряд ли представится, а если и представится, то когда, неизвестно.

Надо не терять даром время, надо найти Дворец пионеров. Но спросить не у кого. Ну и скучно они тут живут. Только я так подумал, как услышал окрик:

— Рекс, назад!

Я повернулся. Ко мне бежала тщедушная пятнистая собачонка, в насмешку, наверно, прозванная таким громким именем. Я знаю, как надо себя вести с собакой, чтобы она не укусила. Надо сделать вид, что ты не обращаешь на нее никакого внимания. Я так и сделал. Сел на край песочницы и начал загребать серый грязный песок. Собака обнюхала мои ноги и, видя, что я не удостоил ее своим вниманием, побежала дальше. Вслед за ней ко мне подошел мальчик лет десяти-двенадцати. Он осмотрел меня очень внимательно и бесцеремонно спросил:

— Ты из какой квартиры?

— Из тридцать восьмой, а тебе что?

— В тридцать восьмой детей нет, — уверенно ответил мальчишка.

— Я сегодня приехал.

— Откуда? — пристал он.

— Из «Трудрассвета». А ты, случаем, не из милиции?

— Нет, — спокойно ответил мой новый знакомый. — Я из пятнадцатой квартиры. Скучно сегодня у нас, — пожаловался он.

— А вообще?

— Вообще весело, — оживился мальчик, присаживаясь возле меня. — Сегодня все уехали за Волгу, в турпоход.

— А ты почему дома остался?

— Я Таню на дачу провожал. Таня — это моя сестренка. Она еще в детский садик ходит.

— Что же, мать не могла проводить?

— Мама в больнице, а папа на работе.

Теперь я посмотрел на него так, как он на меня в начале нашей встречи. Лицо у него доброе, немного печальное и почти совсем не загорелое. Наверно, он мало бывает на улице, возится с сестренкой, с Рексом, а может, даже сам себе покупает продукты и варит обед. Таким каникулам не позавидуешь. Я подумал, что вот сейчас он начнет рассказывать, как ему тяжело, скучно и противно. Но мальчик, поискав глазами резвящуюся собаку, спросил:

— А у тебя есть дома собака?

Я вспомнил Леопарда. Ведь наполовину он и мой. Значит, я имею право сказать, что есть. Тем более, что в последнюю нашу ночь я держал Леопарда на ошейнике, когда мы вместе с Петровым пришли ко двору Хамугина. Прыщ долго не открывал калитку, а когда узнал, зачем к нему пожаловали милиционер, кладовщик и мы, сразу распахнул калитку и сказал, что собирался разыскать Петрова, чтобы выяснить, кто ему подбросил пять мешков пшеницы.

— Но пропало двенадцать, — задохнулся от гнева Макеич. — Где же остальные?

— Не знаю, не знаю, — забубнил Прыщ.

Тогда я поднес Леопарду мешок и сказал:

— Ищи.

И он нашел. За сараем, в яме, закиданной досками, бурьяном. Вот какой у меня Леопард. Нет, не у меня, у нас, так вернее. И я сказал мальчику, какой у нас пес. Его Рекс и в подметки не годится Леопарду.

— Ну это еще как сказать, — заспорил он, — у нашего Рекса мать имеет почетную золотую медаль с выставки.

Но мне спорить не хотелось. Ну дали медаль и ладно. Я бы закон такой утвердил, чтоб собакам не за красоту давали награды, а за помощь человеку. Тогда бы наш Леопард наверняка орден получил.

— Тебя как зовут? — спросил мальчик.

— Меня Сенькой.

— А меня Женькой. Ты надолго приехал?

— Да нет. Вот найду коммунаров и уеду.

— Каких коммунаров? — спросил Женя, и глаза его загорелись, бледное лицо порозовело.

— Которые в нашем селе первый совхоз сделали.

— Сделали, а сами уехали?

— Это кое-кто так говорит. Но мы не верим. Мы думаем, их беляки и бандиты расстреляли.

И я рассказал Жене все, что нам было известно о коммунарах. И о том, что когда мы узнаем их имена и фамилии, то поставим им памятник. Деньги на него мы уже собираем. И директор совхоза Журавлев обещал помочь. Рассказал я и о письме, которое мы отправили ребятам кружка красных следопытов при Дворце пионеров и про Ивана Гостюшина…

— Знаешь что? — поднялся быстро Женя. — Я сейчас загоню Рекса домой и давай сходим во Дворец. Там у меня дружок есть Витька Чурзин. Если он не уехал никуда, он нам поможет.

— Давай, — с радостью согласился я.

Дворец пионеров оказался рядом с домом тети Вали: надо только перейти две улицы. В вестибюле на большом листе было написано, в какой комнате и в какие дни и часы работают кружки. Кружок красных следопытов находился на первом этаже, в восьмой комнате, рядом с комнатами юных художников и фотографов. Мы заглянули в восьмую комнату. Несколько мальчиков и девочек окружили длинный стол и что-то двигали по большому листу белой бумаги. Женя осмотрел всех следопытов и сказал мне:

— Витьки нет. Но мы сейчас узнаем. — Он подошел к крайней девочке и спросил, где Чурзин.

Девочка, белокурая с толстой косой, своей серьезностью похожая на Лену Тарелкину, повернулась к Жене и ответила, что сегодня она его не видела и добавила, что он, наверное, готовится к сбору о поездке в Брестскую крепость. Девочка подумала, что она исчерпывающе ответила Жене и отвернулась снова к белому листу бумаги, на котором было разложено множество фотографий, стояли клей, краски, банка с водой, кисточки и карандаши. Но Женя оказался парнем настойчивым и снова потянул девочку за рукав.

— Ты еще здесь? — удивилась та, и на ее бронзовом загорелом лице появилось строгое выражение: отрывают от важного дела. Однако этот вид не испугал моего нового приятеля. Он махнул мне рукой и сказал девочке:

— Вот Сеня ищет коммунаров.

И сразу же все в комнате повернулись в мою сторону. Они начали спрашивать, откуда я и каких коммунаров ищу, сколько нас человек, кто нами руководит, есть ли у нас музей, что мы нашли? Я едва успевал отвечать на все эти вопросы и ждал, когда они замолчат, чтобы расспросить их.

— Сейчас мы узнаем, у кого ваше письмо, — сказал девочка, похожая на Тарелкину, и достала журнал. Она полистала его и объявила:

— Кто из третьего отряда?

Паренек с кисточкой в руке сказал, что он из третьего.

— Так вот, письмо из совхоза «Трудрассвет» у вас.

— Первый раз слышу, — удивился паренек и пошел к столу возле окна. Он достал папку с письмами, перебрал их и ответил, что такого письма нет. Потом заглянул в тетрадь и ответил, что наше письмо у старого коммуниста Редькина. Редькин? Маркел Аникеевич? Это же наш земляк. Он у меня записан в блокноте.

— Где он живет? — спросил я.

— Улица Мира, дом двенадцать, квартира четыре, — ответил паренек, глядя в тетрадь. — Телефона у него нет.

Ну и не надо. Есть Женя. Он знает город и поможет мне разыскать Редькина.

Когда мы уходили, строгая девочка сказала:

— Если вы ничего не найдете с товарищем Редькиным, приходите снова к нам.

Мне очень хотелось осмотреть весь Дворец, чтобы потом можно было рассказать ребятам, но Женя сделал страдальческое лицо и попросил:

— Лучше давай завтра посмотрим. А то вдруг папа придет, а меня нет.

— Так ты не пойдешь со мной к Редькину?

— Пойду. Тут недалеко. Я успею.

У нас в совхозе перед вечером всегда душно бывает в июле, а здесь просто дышать нечем. От каменных стен, от асфальта, даже от низких чугунных оград пышет зноем, как от раскаленной плиты. И как тут только мальчишки живут, да еще что-то делают. Я бы, наверное, из Волги не выходил.

Улица Мира мне понравилась. Она широкая, а над ней справа и слева бросают тень на асфальт высокие старые акации. В глубине улицы на голубом небе четко вырисовывается купол чудного дома. Я думал, что это цирк, но Женя сказал, что это планетарий. Там в большом круглом зале установлен такой аппарат — планетарий, по которому и названо здание. Он показывает небо над городом, точно такое, какое оно бывает в эти часы и минуты. А рядом с планетарием стоит обсерватория с телескопом. Оттуда ребята из кружка юных астрономов ведут наблюдение за небесными светилами и за искусственными спутниками Земли.

Мы прошли магазин, витрины которого украшали платья и разноцветные ткани, и вошли во двор пятиэтажного дома. Тут было не так жарко. У подъезда в углу я прочитал на синей железке, что в квартире № 4 живет не Редькин, а Ершов. Я позвал Женю. Он прочитал ненужную нам фамилию и ничуть не удивился.

— Редькин — дедушка?