Владимир Богомолов – Застава в степи (страница 58)
Я кивнул.
— Живет он с дочерью?
Я снова кивнул.
— Дочь замужем. Вот как твоя или моя мама. Так? И фамилия у них меняется.
Мы поднялись на второй этаж. На наш звонок дверь открыла молодая женщина с книгой в руке. Узнав, кто мы и зачем пришли, она пригласила нас войти, усадила в мягкие кресла, поставила на маленький треугольный столик вазу с яблоками, попросила, чтобы мы не стеснялись, были как дома. Из другой комнаты женщину спросили, кто пришел, и она весело ответила:
— Это ко мне. Земляки.
Мы вовсе не к ней. Мы к Редькину. Это, наверно, он интересуется. Я вытянул шею, чтобы заглянуть в ту комнату, но женщина засмеялась и сказала, что ее папа уехал на завод «Красный Октябрь» по просьбе пионеров и должен с минуты на минуту возвратиться. Она достала из вазы два красных яблока и протянула их нам. И начала меня расспрашивать, как мы живем в совхозе, достроили Дом культуры или все еще в гараже смотрим кинофильмы? А когда я сказал, что и больницу построили, и школу, и птичник, она удивилась и сказала, что мы молодцы, особенно Журавлев. А при чем тут Журавлев, когда все это построили бригады под руководством моего папы.
— Ну, конечно, — ответила дочь Редькина, которая стала теперь Ершовой. — И твой папа молодец.
Потом она стала расспрашивать о своих знакомых. Кое-кого я знал и отвечал про их житье-бытье, что слышал от взрослых, а Женька в это время беспокойно крутился в кресле и все поглядывал на часы. Я понял, что он думает об отце и сказал, что лучше мы зайдем к Маркелу Аникеевичу завтра, а то Женю дома будут искать.
— Только обязательно заходите, — поднялась Редькина-Ершова. — Папа будет рад вас видеть. Я уверена, что он вам поможет. Мне даже немножко неудобно перед вами.
Я удивился: за что?
— Сама когда-то жила в «Трудрассвете», активисткой считалась, а вот до этого не додумалась. — Мы уже вышли в коридор, когда раздалось два коротких звонка.
— А вот и папа, — заторопилась Редькина к двери. — Проходи скорее, к тебе гости.
Вошел невысокий белоголовый старик. Увидев нас, он широко заулыбался, как будто действительно встретил своих приятелей.
— Вы из третьего отряда? — спросил он, пожимая нам руки.
И узнав, что Женя вообще не из отряда, а я из далекого «Трудрассвета», Маркел Аникеевич заулыбался еще шире. Морщинки на его худощавом лице разгладились, и он как будто помолодел. Не слушая извинений Жени, старик повел нас снова в комнату. Но я сказал, что моему приятелю может влететь от отца за опоздание. Редькин почесал за ухом и с сожалением отпустил Женю.
— А для нас, Варенька, чайку.
И как только мы сели, Маркел Аникеевич спросил, кто из стариков живой еще и кто передавал ему привет. Я сказал, что его помнит моя бабушка, но привета она не передавала, потому что сама приехала сюда. Еще живет Спиридон Макеевич, он просил кланяться Редькину. Мне все время хотелось узнать, кто из коммунаров нашелся на заводе, куда ездил Маркел Аникеевич, но старик сам задавал мне вопросы, и я вынужден был лишь отвечать. Наконец, Варя принесла нам чай и две чашки, положила в вазочку конфеты и сахар. И, только отпив несколько глотков чаю, Редькин сказал:
— А коммунаров мы найдем. Обязательно.
«Найдем, — подумал я. — Значит, пока не нашел».
Я считал, что вопрос этот уже решен и завтра я смогу написать ребятам имена всех, кого мы так долго искали. А оказывается…
— Видишь, Сеня, в чем трудность, — медленно говорил Редькин, отхлебывая чай. — Никто не помнит их фамилий. Много рабочих ушло тогда в деревню. У меня в голове все время крутится одна фамилия. То ли Гостев, то ли Гостяев, то ли Гостевой… А почему я запомнил, потому что в первый день приезда пришел он к нам в комбед и сказал: «Хоть я и гостевой фамилии, но приехал сюда не в гости, а хозяевать». Через неделю я ушел на Колчака и больше его не встретил. В отделе кадров завода мне обещали перерыть архивы и выбрать все фамилии, похожие на Гостевых. Но тут есть одна трудность. Многие архивы погибли во время войны.
Я показал Маркелу Аникеевичу записку дедушки Терентия. Редькин долго читал ее, приговаривая: жив Терентий. Потом бережно свернул бумагу и сказал:
— Верно пишет Тарелкин: были эти ребята металлистами. Значит, следует искать их на «Красном» или «Баррикадах». Завтра съезжу на «Баррикады».
Я подумал, что одному Редькину будет нелегко выполнить эту задачу. Если я буду ему помогать, все равно уйдет много времени. Надо, чтобы на каждый завод поехало хотя бы по человеку. Выходит, мне опять идти во Дворец, к ребятам из третьего отряда? А что, если вызвать сюда, в город, моих друзей? Денег им на дорогу дадут, жить есть где…
А Маркел Аникеевич продолжал рассказывать, как он думает организовать поиск коммунаров. Он уже, оказывается, побывал в музее у ветеранов. Завтра ему обещали показать какие-то документы времен гражданской войны.
Может быть, эти документы помогут разгадать тайну?
— Коммунаров-то мы вряд ли найдем, — говорил Редькин, — но фамилии их для истории восстановим. Это уж точно, это уж ты поверь мне…
Эпилог
И вот эта долгожданная минута наступила. Почти полгода прошло с тех пор, как Генка Синицын, выведенный из Камышинского театра старшиной милиции, узнал о коммунарах.
Над просторной площадью, над темными шапками и платками плывут торжественные, аж мурашки бегают по спине, звуки «Интернационала». Кажется, что это не медные трубы, а сильные голоса выбрасывают в морозный воздух слова:
Ну, конечно, это поют не трубы, а люди. Вон Журавлев, поднимая и опуская в такт музыке кулак, широко открывает рот. Рядом со мной гудит бас директора школы Николая Андреевича, а чуть левее в хор нежно вливается мягкий голос Вовки Грачева, нашего отрядного запевалы… Новый куплет поет уже вся площадь, Журавлев, кажется, забыл, что гимн исполняется, как договорились, в ту минуту, когда Дмитрий Петрович потянет за ленту, и белое покрывало спадет с острогранного обелиска. Обелиска в честь тех, кто почти пятьдесят лет назад приехал в наши места и посеял первые семена на общественных полях. Пусть их было мало. Всего шестеро. Против них выступила банда в десятки штыков. Но они не дрогнули, не отступили. Вместе с первыми семенами сами легли в эту землю…
Так говорил о коммунарах Дмитрий Петрович Журавлев. Я даже удивился, что Журавлев и вдруг так говорит. И куда только подевались его любимые слова «значит», «вот», «так сказать». Он всегда их умудрялся вставлять в свои выступления, когда призывал рабочих подготовиться к уборке или севу. А тут без бумажки и без этих ненужных слов. А вот сейчас он забыл, что надо потянуть ленту на себя, чтобы все увидели обелиск и могли прочитать имена тех, кого знали пока что немногие. И все собравшиеся тоже забыли, что надо открыть обелиск: они пели о том, что только люди труда имеют право владеть землей. А ведь было такое время, когда этой землей владели помещики и цари. Они грабили и душили народ. Так говорил и наш историк Петр Петрович. Но это время не вернется.
Эту песню пели те шестеро, когда озверевшие бандиты обложили их дом соломой и подожгли. Чтобы замести следы своего преступления, бандиты спалили весь старый хутор, а о коммунарах пустили слух, будто они убежали обратно в город.
Об этом рассказал на суде бывший механизатор Хамугин. Оказывается, он знал все о судьбе коммунаров. Его отец был одним из главных в банде. Советская власть судила его, а маленького сына есаула Хамугина отправила в детскую колонию… Но младший Хамугин не оценил великодушие новой власти. Так говорил на пионерском сборе участковый милиционер лейтенант Петров, которому мы помогли поймать Прыща с поличным. Но даже если бы Прыщ не рассказал о последних днях коммунаров, мы сами узнали бы все равно правду.
Когда я сообщил в лагерь о том, что контора коммуны находилась в доме Хамугиных, красные следопыты узнали, где стоял этот дом и раскопали бугор. Под бугром, давным-давно поросшим бурьяном, и были найдены останки героев. Спалив дом, бандиты тут же вырыли яму и побросали туда обгоревшие трупы. Они верили, что темная ночь и пепелище навечно схоронят от живых имена павших.
Но враги просчитались. За несколько дней до гибели молодой рабочий Иван Максимович Гостюшкин написал письмо своей невесте. Это письмо передала Маркелу Аникеевичу старая колхозница, к которой, мы ездили в деревню. Теперь пожелтевшая бумага лежит в нашем музее как экспонат номер один.
«Дорогая Нюра! — писал Гостюшкин, — сообщаю тебе, что задание продкомиссара мы выполнили, отправили один вагон хлеба нашим товарищам на завод. А задержались тут вот почему. По решению укома партии создали коммуну. Поселились в Старом хуторе, в доме богатея Хамугина. К нам присоединились пока четыре двора. Мы сообща обработали землю. Земля тут сущий клад, вырастили добрый урожай. Вчера намолотили двадцать мешков пшеницы. А прошлой ночью бандиты подожгли наш амбар. Утром же в хуторе никого из местных не оказалось. Мы так полагаем, что банда увела всех насильственно. А нам враги оставили грязную бумажку, в которой требуют, чтобы мы теперь же уехали в город. Иначе грозятся хлеб сжечь, а нас расстрелять. Но мы не из пугливых. Не для того мы тут, в степи, поставили свой коммунарский заслон, чтобы бояться озверевшей своры недобитой контры.