Владимир Богомолов – Застава в степи (страница 35)

— Слушай, Сенька, — горячо зашептал мне на ухо Синицын. — Я что придумал.

— Что?

— Давай спасем урожай! Вот про нас шум будет на всю область!

— А как? Это же надо авиацию вызывать.

— Чудак человек, авиацию, — усмехнулся Генка. — Если б она была, Журавль и без нас бы вызвал. Значит, туго с авиацией. А я знаю способ без самолетов.

— Какой? — недоверчиво поглядел я на друга.

— Какой крестьяне раньше применяли. Айда домой, я тебе по дороге все объясню.

Двое в джунглях и Леопард

На этот раз я не согласился держать наш разговор в секрете.

— Вдвоем мы ничего не сделаем. Надо всех ребят позвать.

Синицын обиделся. Губы поджал, глаза сузил, дышать стал медленно и глубоко. Он всегда становится таким, когда я не соглашаюсь с ним.

— Если скажешь хоть одному человеку — больше мне не друг, — категорически заявил Синицын.

Дружбу Генка понимает по-своему. Делай все так, как он хочет, будешь вечным другом. Сделай что-нибудь не по его — из друга сразу превратишься во врага. И так как за все годы учебы в одном классе мы с ним раз сто враждовали, иногда по целой неделе, я не побоялся и на этот раз стать его врагом.

— Нет, Генка, — стоял я твердо на своем, — ты как хочешь, а я пойду и расскажу ребятам.

Видя мою настойчивость, Синицын пошел на хитрость.

— Хоть я зарекался открывать тебе свои тайны, но если уж так получилось, потерпи до утра. До утра можешь?

— Могу, — сразу согласился я, зная, что за одну ночь Генка ничего не сделает с жуком-кузькой. Ну как он не поймет, что вдвоем мы можем уничтожить этого паразита, может быть, на одном опытном поле. А чтобы бороться с вредителем на всех яровых нужно не только школу выводить, совхоза не хватит. Генка молча выслушал все мои доводы, задумался, наверное, представляя себе мысленно эти шесть тысяч гектаров и наконец согласился. Но опытное поле, на котором моя мама выращивает новый сорт твердой пшеницы, Генка попросил оставить за нами.

— Давай пойдем, сделаем дело, а после уж расскажем, — настаивал друг. — А то неинтересно получится. Как будто все вместе придумали, а не я один. Знаешь, как у нас любят к чужой славе примазываться. Вот басню я читал.

И Генка торопливо, захлебываясь от восторга, пересказал басню про то, как на одной речке был паром и при нем паромщик. Потом туда назначили начальника. Начальнику дали бухгалтера, бухгалтеру — кассира. А когда увидели, что аппарат раздут, решили кого-нибудь сократить. Думали, думали и сократили паромщика.

— Так это же в басне, — успокоил я Генку, — их пишут для юмора.

— Только для юмора? — усомнился Синицын. — По-твоему, писатели их выдумывают, чтоб мы смеялись?

— А ты думал.

— Загибаешь, — сказал Генка. — Помнишь, Фаина рассказывала про Крылова. Как он написал «Волк на псарне…»

Тут я его перебил:

— А помнишь басню про лягушку и быка?

— Помню.

— Так вот, Генка, ты похож на ту лягушку, которая хотела надуться и стать такой же, как вол.

— Ну и что? — насторожился Синицын.

— Что из этого получилось? — спросил я.

— Она лопнула, — блеснул своим познанием Генка.

— Вот так и ты можешь лопнуть от натуги, если один будешь с кузькой воевать.

— Подумаешь, какой Крылов нашелся, — обиделся опять Генка. — Я же согласился завтра всем рассказать. А сегодня пойдём вдвоем на опытное поле.

Борьба с жуком-кузькой по методу Генки Синицына была делом очень простым. Берётся длинная веревка и тащится по колосьям. Под напором жуки сваливаются на землю и гибнут. Говорят, что снова присосаться к стеблю они уже не могут; вот до чего обжираются. Метод этот, конечно, не сам Синицын придумал, ему рассказала про него соседка, старая птичница бабушка Агафья, у которой еще в мае мы молодых хохлаток брали и возили на тот же опытный участок поедать блоху-черепашку.

Решение было принято, дело оставалось за малым, за веревкой. Где достать длинную веревку? Кроме той, на которой бабушка во дворе развешивала белье, у нас не было. У Генки то же самое.

— Свяжем две и будет нормально, — осенила Генку гениальная мысль.

— А вдруг она занята, — размышлял я вслух. — Даже если нет, то бабушка ее кладет в такое место, что надо весь дом перевернуть.

— Ради такого дела перевернем! — оказал мне моральную поддержку Генка. Договорились с оружием в руках встретиться около старой буровой треноги.

Первое, что я увидел во дворе, когда пробрался к дому огородами — развешанное белье. Сердце у меня вдруг учащенно забилось. «Снять или не снимать?» — спросил я себя и решил: снять! Я неслышно пробрался в сени, вынес эмалированный таз и начал снимать белье. Надо признаться, чувствовал я себя просто прескверно. В своем дворе, свое белье мне приходилось по-воровски снимать и бросать в таз. Ведь каждую минуту на крыльце могла появиться бабушка. Требовалось что-то срочно придумать. И я придумал. В случае чего скажу: белье уже высохло и даже начало пересыхать, я это заметил и решил помочь. Белье на самом деле почти просохло. А гладить его немного влажным даже лучше, не надо брызгать водой. Хоть я своей находчивостью почти успокоил самого себя, но каждый шорох, каждый стук заставляли меня вздрагивать. К счастью, мне повезло. Бабушка, занятая, наверное, на кухне, ни разу не вышла. Быстро отвязав концы веревки, я свернул ее и сунул за пазуху. Вот теперь мой живот мог бы потягаться с журавлевским.

Не ожидая встречи со взрослыми, я через огород выбежал в поле. Возле вышки уже маячила долговязая фигура друга. Ни в руках, ни за пазухой у него веревки не было. По расстроенному Генкиному лицу я сразу догадался, что ему дома был нагоняй.

— Понимаешь, — смущенно развел он руками. — Мать узнала, что я не был в лагере и дала мне взбучку. Мы, говорит, за тебя десятку заплатили, думаем, что ты под присмотром и накормлен, а ты бегаешь, как беспризорник, по улице. И понеслась… Понимаешь, тут уж не до веревки. Сказал, что выполняю особое задание и бежать.

Мне стало обидно. Я как несчастный воришка украл веревку, а он испугался матери, не смог придумать чего-нибудь. Я прямо задыхался от злости. Пошел бы в лагерь, рассказал всем ребятам. Принесли бы все веревки и за один день уничтожили вредного жука на нескольких гектарах. Теперь же получается настоящая ерунда. Паразит кузька сожрет еще несколько центнеров зерна, а мы, как дураки, будем с этой шестиметровой веревкой метаться по опытному полю.

Хотел я махнуть рукой на Генкину затею и уйти к ребятам, но в это время на дороге появился наш отряд. Это весь лагерь шагал к пруду. Генка как будто и не стоял на ногах, сразу упал и командует мне с земли:

— Ложись!

Не знаю почему, но я выполнил его приказ. Уже лежа на прошлогодних колючках и пахучей полыни, я спросил:

— А зачем мы легли?

— Заметят, что мы уже искупались, знаешь шум какой поднимут.

Как они заметят, если мы давным-давно обсохли. Но и вставать теперь было неудобно. Начнутся допросы, расспросы: почему не вернулся ремонтировать парты, почему оказались здесь, почему лежали на земле? Не будешь же им объяснять, будто бы только что встретил Генку, шли вместе в школу, а тут остановились и ждем попутную машину. Все равно никто не поверит. Тут я опять пожалел, что как телок пошел на поводу Синицына. «Так тебе и надо», — ругал я себя, вытаскивая колючки из ладоней. Генка начал рассказывать про разведчиков на войне, которым было куда тяжелее, но они не ныли и не ворчали на своих друзей. Тоже сравнил…

Отряд шел колонной, с песней. И как будто не было жаркого солнца и мягкой от пыли дороги — шел бодро, весело. «Это потому, что они пообедали», — решил я, вспомнив, как плелись мы с Генкой. Все и на этот раз говорило не в пользу нашего одиночества. Но не предавать же друга. Ладно, потерплю это падение в колючки. Генку, кажется, не мучила совесть, он преспокойно жевал сухую былинку и равнодушным взором провожал колонну.

Когда ребята скрылись за лесополосой, Синицын поднялся и изрек:

— Тоже мне, хор имени Пятницкого, только и умеют, что ходить в строю да распевать детские песенки. И ни у кого из них не болит душа за урожай.

— Хватит тебе работать языком, — оборвал я друга. — Идти, так пошли, а нет, я сейчас догоню ребят…

— Это что, первое серьезное предупреждение? — сделал испуганное лицо Синицын. — Должен тебе честно признаться, что ты мне больше нравишься в роли шахматиста, чем агрессора.

Я понял, что Генка впал в дурачество и теперь только что-то решительное с коей стороны может принести его в чувство. Я сделал непроницаемое лицо, смерил его уничтожающим взглядом и направился к дороге. Окликнув меня два раза, Синицын марафонским шагом вышел на дорогу и, извиняясь, начал путаться у меня в ногах. Я беру левее, он туда же, я правее — он передо мной.

— Ты можешь идти нормально? — наконец не выдержал я этой игры.

— Вот теперь могу, — удовлетворенно ответил Генка и зашагал рядом.

— Из-за твоей затеи мы остались без обеда, — обвинил я Синицына после того, как у меня в животе что-то заурчало.

Генка начал издеваться надо мной, говорил о том, что моих жировых запасов хватит на неделю и что чрезмерная полнота здорово отражается на сердце, и фигура от этого портится. Он рекомендовал мне подражать не Журавлеву, а ему, Синицыну, а еще лучше древнегреческому философу Диогену, который ел два раза в день, да и то не каждый день. Но его болтовня только сильнее разжигала во мне аппетит. И как только мы добрались до кукурузного поля, я передал веревку другу, а сам сломал три здоровенных початка. Кукуруза была мягкой, будто ее только что вынули из чугуна, и сладкой, точно подсахаренной. Съев два початка, я сказал, что теперь можно продолжить путешествие и охоту за жуком-кузькой. Генка тоже не терял время на пустые разговоры, он последовал моему примеру. В уголках его тонких губ и на подбородке белело кукурузное молоко.