Владимир Богомолов – Застава в степи (страница 36)

Мы решили не обходить поле, а идти напрямик через зеленые заросли, воображая себя индейцами в джунглях. Вдруг Генка схватил меня за руку и таинственно зашептал:

— О, бледнолицый брат мой, я слышу справа шорох. Это тигр!

Я снял с плеча воображаемое ружье и, припав на колено, приготовился в ожидании прыжка хищника. Генка с силой затряс кукурузные стебли, отчего вокруг зашуршала зеленая густая листва.

— Стреляй! — подал он команду.

Я выстрелил. Огромный полосатый тигр, гроза местных джунглей, взвыл и замертво рухнул у моих ног.

Потом нам повстречался лев. Его постигла та же, участь. Наконец мы выбрались из непролазной чащобы на небольшую поляну (тут кукуруза почему-то не взошла). Я первым увидел диких коней.

— Дай лассо, — протянул я руку, готовясь одним броском заарканить стройного вороного скакуна. Но мой темнокожий брат не передал мне лассо. «Он хочет сам заполучить эту лошадь», — решил я и с негодованием посмотрел на друга, который растерянно озирался по сторонам.

— Куда ты смотришь, — гневно сказал я, протягивая указательный палец к поляне. — Разве ты не видишь, они пасутся справа по борту.

— Да я вижу, — жалостливо простонал мой единокровный брат, — но веревки нет.

Меня как будто стукнули бамбуковой палкой по голове. Все передо мной закружилось, небо упало куда-то в кукурузу, а кукуруза полетела вверх. Наконец, я понял, что произошло и, еще не желая верить, с надеждой спросил:

— Где ты ее оставил?

Синицын, как всегда в трудную минуту жизни, сначала противно передернул своими узкими плечами, а уж потом ответил:

— Или около тигра, когда ты приказал мне снять с него шкуру и положить в мешок, а может, около льва.

Какой нахал. В такую минуту он еще пытался защитить свое растяпство детским лепетом про тигров и львов, которых видел только в кино. Я точно знаю, что Генка ни разу не был ни в зоопарке, ни в цирке, где показывают живых хищников.

— Не морочь мне голову, — то ли попросил, то ли приказал я. — Ищи веревку!

Генка, кажется, понял, что игра кончилась. Он покорно поплелся назад, заглядывал то вправо, то влево, то что-то расшвыривал у себя под ногами. И как преданная, но невезучая ищейка, несколько раз оглядывался на проводника. Но, встретив мой молчаливый приказ «искать», продолжал свой невольничий путь.

Я, конечно, только делал вид, что иду за ним в роли постороннего наблюдателя. Мои глаза прощупывали каждый квадрат кукурузного поля, которое за эти несколько минут из сказочных фантастических счастливых джунглей превратилось в злой рок всех моих недалеких бед и страданий. Как я теперь заявлюсь домой без веревки? Что буду говорить в свое оправдание? Прежде я думал: приду, расскажу все честно маме, она поймет, оценит, вместо взбучки даст денег на кино. А теперь?

— Ты не заметил, где мы шли? — спросил меня Генка, вытирая грязными руками потный лоб.

Мы оба поднялись на цыпочки, вытянули шеи, но ничего не увидели, кроме леса зеленых метелок.

— Важно установить, откуда мы шли. Давай я влезу к тебе на плечи и посмотрю, — предложил он свои услуги.

— Как же это ты влезешь?

— Ты присядь на корточки, — посоветовал Генка, — а я влезу. Ты поднимешься, а я посмотрю.

Почему-то Генка решил, что если я немного пополнее его, то могу поднимать такие тяжести, как его персона. Другое дело, когда мы играем в камешки. В чей камень попадут, тот и везет на спине победителя, а здесь для чего мне это испытание. Я же не Жаботинский и не Власов. Вот почему я сказал Генке, что могу с таким же успехом влезть на его плечи. Но Генке не понравился этот вариант, и он предложил натаскать камней, соорудить из них пирамиду, влезть на нее и обозреть окрестности. Не подумав, я поддался на его провокацию, но после того, как мы отыскали несколько твердых комьев земли, свалили их в кучу и Генка, попытавшийся взобраться на них, как на трибуну, упал, я понял всю бессмысленность затеи.

— Идея! — воскликнул мой друг, поднимаясь с четверенек. — Выйдем на дорогу, а оттуда уж мы найдем то место, где ты объедался этой несчастной кукурузой.

Это было, конечно, лучше, чем держать его на своих плечах. Я согласился. Мы начали выбираться из зеленых зарослей на дорогу. Генка снова попытался представить себя вождем одного из племени краснокожих, но я предупредил его:

— Знаешь, что, краснокожий, если ты не перестанешь строить из себя клоуна, я уйду, а ты один будешь бродить тут до тех пор, пока не разыщешь бабушкину веревку.

Синицын сразу вернулся в мир реальности и начал молча прокладывать путь, намеченный нами ранее. Через несколько минут блуждания мы выбрались на дорогу и зашагали в сторону лесополосы, к тому месту, откуда начинался наш злосчастный маршрут.

Тут уже мне пришлось проявить свою способность следопыта, чтобы разыскать отпечатки наших следов, свернувших в кукурузу. А там, встав на колени и будто разыскивая шампиньоны, мы проделали путь до того места, где я храбро встретил нападение тигра. Но веревки на месте сражения не оказалось. Дальше пробираться через кукурузные джунгли стало невыносимо. К коленкам кто-то словно привязал свинцовые колодки, ноги гудели, руки саднило от царапин. Ко всем несчастьям солнце спряталось за горизонт, и в густых, хоть и квадратных, зарослях кукурузы становилось темно, как в пещере.

Следы наши, едва заметные на сухой земле, то и дело пропадали, и их приходилось разыскивать, как геологам алмазы. В сотый, тысячный раз я проклинал своего друга и его глупую затею. Но что было делать? Я продолжал ползти вперед, по едва заметным очертаниям угадывая наши следы. Генка полз за мной. Мне так хотелось, чтобы он хоть однажды поднялся на ноги, сказал какую-нибудь глупость (настроение бы поднялось), но Генка молчал.

Не знаю сколько часов мы, похожие на наших далеких предков, ползли по кукурузному полю, но одно нам стало абсолютно ясно: веревка наша канула в вечность.

Усталые и злые возвращались мы домой. Несколько раз я предлагал Генке выйти на поиски завтра с восходом солнца, но он отказывался. Тогда я сказал, чтобы он достал мне веревку где угодно.

— Хорошо, — чтобы не спорить, согласился Синицын.

— Завтра же, — настаивал я.

— Хорошо.

— Что ты как автомат заладил: хорошо да хорошо?

— Понимаешь, Сенька, я о другом думаю, — сознался Синицын.

— Новая идея? — не удержался я от ехидства.

— И еще какая!

— Ну, конечно, все ахнут, — продолжал я тем же тоном.

— А что? И ахнут. Представляешь, идем мы с тобой, а на поводке у нас Мухтар.

— Это которого на пенсию в милиции списали?

— Нет, свой, — не разделил моего насмешливого тона друг. — На базаре в городе продают породистых собак. Вот бы купить одну и сделать из нее ищейку. Она бы сразу нашла.

— Ах, вон ты к чему. А я думал, что у тебя более высокие цели, передать ее участковому милиционеру или прямо на пограничную заставу.

— Смейся, смейся, — начал ожесточаться Генка. — Я один, без тебя и без вас всех, завтра же куплю овчарку и начну ее дрессировать.

— А жук-кузька, а коммунары уже по боку? — удивился я, отлично зная, что Синицын, загораясь новой идеей, предает забвенью все свои старые, хотя и неосуществленные.

— Я все вместе буду делать, — уверил меня Генка. — Составлю расписание и буду железно его выполнять. Только коммунаров придется отложить до послеуборки. А веревку мы тебе с Мухтаром найдем через неделю. Да, ты знаешь, у меня, должно быть, не хватит денег на собаку, может, добавишь? Тогда я и тебе разрешу заниматься с ней.

— И сколько у тебя не хватает?

— У меня есть три рубля. А хорошая собака стоит рублей десять или побольше. Вот и считай, ты же грамотный.

— Ну и нахал ты, Генка, — только и смог ответить я другу.

Синицын удивился.

— Не хочешь, не надо, я у других займу. Как будто я без отдачи. Соберу и отдам, — сказал он так, словно деньги лежали, как арбузы на бахче, и дело осталось лишь за тем, чтобы подождать, пока они поспеют.

Я бы, может, и дал ему эти семь рублей, но у меня столько не было. Пять рублей, подаренные на день рождения, я берег как зеницу ока, чтобы купить шахматные часы. А они стоят семь рублей.

— Слушай, Генка, — решил я воспользоваться удобным случаем, — лучше ты отдай мне из своих два рубля. А собаку мы и за так достанем. Видал у Прыща во дворе? Уши торчат как у осла, морда страшная, прямо львиная, а бросается на людей не хуже крокодила. У нее кутята породистые. Им уже по полгода.

— Да разве такой жмот бесплатно отдаст, — засомневался Генка, зная нашего соседа механика Хамугина, которого давным-давно за глаза никто не называет иначе, как Прыщ. Папа говорит, что так Хамугина однажды назвал парторг. Ну не прямо так, а сказал:

— Ты как прыщ на нашем теле.

Назвал он механизатора так обидно за то, что тот всю жизнь ловчит. Руки у него золотые. Он даже автомобиль сам сделал. Для себя, конечно. Но работать в совхозе как все, Прыщ не хочет, говорит, мало платят. Я, говорит, вашу сотню за пару дней могу очень даже свободно иметь. А «обидели» его в позапрошлом году, когда он с сыном скосил восемьсот гектаров озимых — больше всех в районе и намолотил почти сто тысяч пудов зерна. Сто тысяч пудов! Это так много хлеба, что всем жителям нашего совхоза, сказал Вовка Грачев, хватит на четыре года. Ему за это обещали заплатить восемьсот рублей и премию еще выдать. Но не выдали. За то, что он ночью хотел украсть с тока машину зерна. За это дело его судить надо было. Но все сказали, что механизатор он отменный, и такой грех с ним случился в первый раз и можно не судить, а для наказания лишить его премиальных. Прыщ сначала даже прослезился от благодарности, а потом начал писать жалобы во все газеты и в партком, и в Верховный Совет. В совхоз приезжало, наверное, десять корреспондентов и столько же комиссий. И все сказали, что зря пожалели хапугу и жулика. Вот тогда-то ему и дали это обидное прозвище.