Владимир Богомолов – Застава в степи (страница 34)
Генка посмотрел, на мое лицо, и хотя оно было, как небо над нашими головами, совершенно безразличное, спросил почему-то встревоженно:
— Семен, что с тобой?
— Ничего, — равнодушно ответил я.
— Да на тебе лица нет.
— Куда же это оно делось, — потрогал я свои щеки, глаза и нос, — все на месте.
— Ну чего ты дуешься, — начал злиться Генка. — Я же тебе обещал все рассказать? Обещал. И расскажу. Только вот искупаемся, ляжем на песок, и я начну рассказывать.
— Можешь не затруднять себя.
— Ты тоже что-нибудь узнал?
— И не меньше твоего, — нахально соврал я, потому что мне уже надоело его хвастовство и загадочность.
— Ты не узнал, кто у них был председателем?
— Их было двое, — сказал я, не моргнув глазом.
— Двое? — удивился Генка. — Кто тебе сказал?
— Один надежный человек.
Теперь настала Генкина очередь смотреть на меня с открытым ртом и недоверчивыми глазами. Пусть, пусть смотрит, решил я продолжать игру. А то разошелся, рассекретничался, в лагерь не хочет ходить. Тайны у него появились.
— Кто же это? — спросил он после нескольких шагов, во время которых, наверное, перебирал в памяти всех «надежных» людей совхоза.
— Он просил меня пока не говорить никому о себе.
— Ну, мне-то можешь?
— Дал честное пионерское. Не могу нарушать.
— Ну и я тебе так же расскажу, — обиделся Синицын и начал отмерять своими длинными ногами большущие шаги, быстро удаляясь от меня. Он думал, что я побегу за ним. Но не тут-то было. Раз Генка поверил моему вранью, он до тех пор будет выпытывать из меня тайну, пока не расскажет свою. Уж кто-кто, а я его характер знаю лучше, чем свой. Если не лучше, то почти также. Синицын прошагал еще несколько метров молча, потом запел:
Закончив куплет, Генка остановился. И как только я поравнялся с ним, он прямо как на сцене заговорил:
— Эту песню точно про них сочинили. Верно, Сенька? Ну, сам рассуди. Жили они где-то далеко-далеко от наших мест. Может быть за тысячу километров, а может и больше. Бросили свои дома, свои фабрики и заводы и поехали вот сюда, в глухую степную сторону, чтобы строить коммуну.
— Это ты про кого? — уточнил я.
— Все про них, про коммунаров, о которых мне вчера старшина рассказал, а после отец подтвердил. Вот были люди, не то, что нынешнее племя. Богатыри — не вы. Плохая им досталась доля. — Генка заулыбался и даже приплясал: — Смотри, Сенька, и Лермонтов про них написал. Прямо в самую-самую точку попал.
— Ну, это ты сочиняешь, — остепенил я Генкин пыл. — Лермонтов жил в девятнадцатом веке, а коммунары были после революции.
— И что ж, что жил в девятнадцатом, — не согласился со мной друг. — Потому он и великий, даже гениальный, что знал: будут коммунары.
Мы бы, наверное, спорили до вечера, а может, и дольше, но за пригорком блеснула широкая полоса пруда. Под лучами полуденного солнца пруд не был голубым или зеленым, как обычно, он походил на плоскость, покрытую алюминиевой краской, той самой, что покрасили у нас в поселке все цветочные вазы, единственный железный столб и памятник Ленину.
Забыв о споре, мы, на ходу сбрасывая рубашки, побежали к воде. Когда мы вдоволь набултыхались и жара стала для нас совсем не страшной, потому что по нашим спинам и животам бегали гусиные мурашки, мы плюхнулись на песок и несколько минут молчали.
Нет, что бы там ни говорили педагоги-воспитатели, а хорошо вот так накупаться сколько тебе влезет, а потом наваляться в горячем песке. И при этом не слышать команду: дети, в воду; дети — из воды; дети, повернитесь на спину; дети — лягте на правый бок…
Немного обсохнув и согревшись, Генка заговорил, и и голосе его уже не было прежнего упрямства.
— Ладно, пусть будет по-твоему. Только я тебе сейчас такое расскажу, что ты сам согласишься со мной.
— Ну давай, — миролюбиво сказал я и приготовился услышать его самую заветную тайну. Я знал, что прежде чем начать рассказ, Генка потребует с меня клятву. Только на таких условиях он доверяет мне свои секреты.
— Только ты поклянись, что никому, даже отцу родному не проговоришься до тех пор, пока я тебе не разрешу? — потребовал мой друг.
— Клянусь чем хочешь.
— Если разболтаешь, останешься на второй год в шестом классе.
Давать такую клятву за неизвестную тайну было страшновато, но, подумав о том, что до начала учебного года еще два месяца, а до конца целый год, я согласился.
— Давай предложим Фаине начать поиски коммунаров. Завтра я положу пакет с донесением, и «Аврора» снова отправится в путь. И опять ты будешь капитаном, а я боцманом.
— А вдруг это неправда, Генка?
— Голову даю на отсечение — правда. Вот только надо узнать, уехали они отсюда или их расстреляли. Я, как отец, думаю, что их расстреляли.
— Так вот слушай, — приподнялся на локтях Синицын. Генкино лицо вдруг удивленно вытянулось. Я посмотрел в ту же сторону и увидел, что прямо на нас едет газик директора совхоза Дмитрия Петровича Журавлева.
— Чего бы это он сюда? — спросил меня Генка.
— Не знаю. Может, тоже искупаться.
— Да он только что с моря приехал, — не поддержал меня Генка. — Будет он тебе после этого Черного моря в нашем болоте купаться.
В душе я не согласился с другом. Почему это вдруг наш пруд стал болотом и почему Дмитрий Петрович не может в нем купаться, если сам его строил в первый год приезда. Ведь до него в совхозе не было ни единого пруда и ни одной рыбешки. А Журавлев привез буровиков. Они пробурили скважины и теперь в каждом отделении есть свой пруд, а в пруду карпы и сазаны. Нет, Генка загнул про болото, но спорить было некогда, потому что газик уже подошел к самой воде и из него действительно вылез Дмитрий Петрович. Роста наш директор богатырского и полноты необыкновенной. Все говорят, что полнота у него нездоровая, от больного сердца. А я так думаю: от объедения. Один раз я видел, как Дмитрий Петрович съел полкило сыра и сказал, что это он только закусил перед обедом. А голос у нашего Журавлева, как иерихонская труба. Что это за труба, я не знаю, но бабушка так говорит о директорском голосе.
Дмитрий Петрович снял соломенную шляпу, сбросил белый полотняный пиджак и направился к нам.
— Ну как водичка, авроровцы?
Он называл нас авроровцами после того, как побывал на одном сборе и рассказал нам про свою службу юнгой на настоящей легендарной «Авроре».
— Градусов двадцать пять, — ответил Генка.
— Как в тропиках, — поддержал разговор Дмитрий Петрович. — Там, если меньше, местные жители считают уже прохладно. Да, — вспомнил Журавлев, — вы почему не в лагере?
— Да мы… — залепетал Синицын, — вот зашли… А Семен это…
— Что «это»? — насупился Дмитрий Петрович, отчего его полное добродушное лицо сделалось похожим на буддийский памятник. Мне было неудобно молчать и ждать защиты от беззащитного Синицына и я сказал:
— Сначала я пошел за Генкой, а потом сюда.
— Вот это по-мужски, — одобрил Журавлев. — Пошел и все. Только вы напрасно от коллектива откалываетесь, — сказал он, входя в воду. — Там сейчас важный вопрос обсуждают, а вы здесь загораете.
— Какой? — насторожились мы, думая, что нашу тайну уже знают другие.
— Как помочь совхозу убрать урожай. Хлеб у нас видали какой вырос? Надо его убрать хорошо. Были мы сейчас на втором отделении. Завтра начнем выборочно косить. А денька через три вовсю пойдем.
— Поможем, — пообещал я директору. — За нами дело не станет. Соберем все до колоска.
Дмиурий Петрович, фыркая и крякая от удовольствия, поплыл на середину. А его шофер присел возле нас, и щурясь на палящее солнце, озабоченно проговорил:
— Сожрет, паразит, половицу хлеба.
— Кто? — испуганно спросили мы, тоже глядя на солнце.
Я знал, по рассказам, что в прошлые годы в июле при такой жаре из Средней Азии приходили горячие ветры суховеи. Они так выжигали хлеб, что на корню желтели одни порожние колоски, а зерно, если и оставалось, то щуплое, худосочное. Но теперь, сказала мама, суховей был не страшен. Зерно уже налилось и вошло в силу. Так кто же может сожрать половину урожая?
— Кузька, — снисходительно глянул на нас шофер и, хотя мы сами догадались, о каком паразите идет речь, шофер решил нам растолковать. — Есть такой жук-кузька. Настоящий паразит, соки пьет из хлеба. Живет две недели, а съедает три колоса. Если его не уничтожить, он может весь совхоз без хлеба оставить.
Шофер поднялся, зашел по колено в воду, набирая ее горстями, побрызгал себе на грудь и спину, и только после этого окунулся.