Владимир Богданов – Белокурая индианка. Том 1 (страница 2)

Голос матери, казалось, слился с ветром. А на край земли пришла зима. Алеуты не боялись снега. Верили, что волны крепко спят. Звёзды не разбудят море ярким блеском. Жёлтая холодная луна не растопит ледяную шкуру океана, так как ночью кружит, как сова. У неё самой живот худеет, точно днями ничего не ест. И её охотники жалеют, оставляя ей добычу возле скал. Там живёт пришелец с кожей белой. Невзлюбил его шаман лишь за то, что дом принёс из леса. Вместо челюстей и рёбер зверя он поднял деревья к небу в виде толстых плотных стен. Топит камни, дым скрывая, словно прячет от людей очаг.

Чинтаячь входил с опаской в этот чуждый непонятный дом. Разве может лес от зверя спрятать, и куда девается мороз? Кит, который в море плавал, своей кровью сохранял тепло. Хижины должны быть лёгкие, чтоб услышать можно крик врагов. Здесь глаза и уши ничего не знают, и накатывается к горлу страх.

Может быть, кругом кишат индейцы, от огня горят дома. А его пришелец успокаивал, говорил довольно странные слова:

– Ты не бойся, помнишь, как в пещере вы, внезапно оглушив меня, затаились, точно черти. Рядом с вами встала тишина, так и здесь мне помогают стены. По ночам спокойно можно спать. Часовые от врагов спасают, их и надо ставить на дозор. Там, где я живу, с высокой башни далеко осматривают лог и фьорд. Здесь, на острове, везде опасность. Только что вам враждовать, если можно жить торговлей и рабов не убивать. Хорошо, когда соседи мирные, нет сомнений в мыслях. Много в мире разного богатства. Вас не грызла жажда алчности. Смелостью отваживая страх, не держали золота в руках. Скверно дротиком проткнуть лосося ради огненной икры или матку котика клыками сбросить, как секач озлобленный, со скал, либо кайру закидав камнями острыми, гнёзда птичьи грабить с высоты. Вы с природой слиты воедино телом крепким и душой. Может быть, в вас больше жизни и бесценной красоты, нежели в песцах, что с пышным мехом под ногами бегают порой.

Улыбнулся Чинтаячь, но не спешил с ответом. Он сидел на корточках и грелся возле весело поющей печки. Слушал завывание в трубе. Он мечтал, когда вернётся лето, Угла станет верною женой. Дочь вождя седого Тукку величава и горда, точно белая лебёдка, что по озеру плывёт. Он подарит ей калана и лабретки8 из костей. Пусть украсит губы нежные, он же рядом сядет с ней.

Вождь сказал:

– Кто победит в охоте, тот получит дочь мою.

Будет им не сын шамана Тугу, что ест мясо чаек, будто жадный волк. Чинтаячь охотник для красивой Углы с гор цветы достанет с ягодой морошкой. Он пойдёт по перекатам по ручью, чтоб не мять рубиновый ковёр. Там, где льются водопады шумные, ртом коснётся белоснежных вод. Пусть забьётся, словно птица, сердце, если проколоть его стрелой. Счастья и удачи не видать на свете без подруги дорогой.

Чинтаячь взглянул в глаза соседу:

– Ты, однако, мудрый воин, знаешь больше, чем шаман. Отчего же лёд слезами плачет, тонет в море раннею весной, умирает с возвращеньем солнца? Я от жалости к холодным льдинам часто их в пещеру уносил. Там они от скуки превращались в капли мокрые, из рук текли. Может, лета испугались, или море просыпается от сна, разбивает перламутровые раковины и на берег сбрасывает гнев, на байдарах оставляет знаки, сердится на лежбище моржей?

Я пойду, когда увижу солнце в сини, чтобы морю поклониться, попрошу его проснуться поскорей.

Не успел моряк ему ответить, Чинтаячь, как тень, исчез… Проходили ночи долгие. Много сжёг Алёша жировых свечей. Раз услышал стук негромкий, это капали сосульки сверху. Заалел восток пылающим костром.

Алеуты были в красочных нашивках. Злой шаман ударил в бубен. Тугу, сын его, охотник неуклюжий, очень толстый и ленивый, щуря глаз, склонился к луку. Знал, отец не даст в обиду. Все насмешки смолкнут вмиг, только взглянет взором хищным. Тугу бил по льдинам белым, точно в тело спящей нерпы. Надломились стрелы с треском. Не хотело море просыпаться. Даже ветер стих совсем. Зря сопел стрелок несчастный, поражая свою цель. Море лишь слегка вздыхало, поднимая рокот из глубин. Сдался Тугу, бросил лук на землю. А шаман от гнева замолчал, рассердившись на сынка-разиню.

Вдруг раздался круг людской, вышел Чинтаячь – охотник смелый. Он вождю три раза поклонился в ноги и сказал:

– Позволь, о мудрый Тукку, море с лаской попросить. Разве можно так его печалить, словно враг перед тобой? Сколько нас от смерти выручало, радовало чистым серебром в нерест стаек мойвы.

Вождь качнул в согласье головой. Чинтаячь пошёл по льдинам зыбким, разговаривая сам с собой:

– Море, видишь яркие лучи, это солнце приготовило дары, чтобы волны плавились твои, да играли в нашей бухте по утрам.

И услышал он в ответ урчанье. Море закачалось, задышало. Чинтаячь воскликнул:

– Я весны дождался!

Море забурлило, поломало льдины на куски. Чинтаячь сквозь льдину провалился и рукой дрожащей зацепился за холодный скользкий край. А шаман ударил в бубен с силой:

– Море забирает в жертву Чинтаяча, чтобы племя 3жило сытно!

Пала на колени Угла и заплакала, не желая с гибелью его смириться.

У охотников дрожали ноги. Разве можно им шамана упрекнуть. Если гибнет на глазах один из лучших, значит, это хочет Бог. Только так не думал иностранец, он ползком по льдинам полз и, протягивая руку Чинтаячу, вытянул его из мёрзлых вод. Возвратившись мокрыми на берег, ждали, что ответит вождь.

И ответил вождь:

– Что ж, пришла пора купаться! Чинтаячь – пловец сивуч может стать героем праздника, если примет юколу с девичьих рук!

Засмеялось радостное племя, а шаман скрипел от злости жёлтыми зубами. Рассудил разумно вождь, вставая:

– Чужеземца я винить не стану. Он рождён в стране потусторонней, там не наши властвуют законы.

С каждым днём всё выше солнце поднималось. Первые цветы на скалах расцвели. Угла с радостью срывала, прижимала нежно их к груди. Белые красивые дриады, камнеломок розовые лепестки. В небе с трепетом зависнет вдруг поморник, что-то с жалостью расскажет ей. А вслед пуночка зальётся песней звонкой – и на сердце станет веселей.

Угла знала, что ночами светят звёзды. Это в небе загораются костры, словно искры, вспыхивают в воздухе тени от таинственных зверей и птиц. Кружат ночью тихо над охотниками, внутрь влетают, если рот открыт, коли дышит человек свободно и недвижно возле моря спит, превращаясь в сон желанный, добрый, если их ничем не рассердить. По утрам они, вздыхая, улетают по лучам в малиновый восход. Издали всё время наблюдают, как живёт на острове народ. Вялит пойманную рыбу или ест сырых морских ежей? Как в жилищах с дыркой сверху в небо рвётся сизый дым. Там, внутри, качаясь в лёгких зыбках, спят, посапывая, крошечные детки.

Видно, что-то страшное случилось, если лежбища зверей пусты, если остров стал сырой могилой, не стихают волны в эти дни. Бьются злобно, оглушая рёвом, будто море бьют хвостом киты, и оно кричит от жуткой боли, а не знает, как себя спасти. Храбрые бакланы не ныряют в воду, тупики голодные сидят у нор. Из-за туч свинцовых солнце не выходит, может, в бездне растворилось и погасло от тоски невыносимой? Что же воды, словно лёд холодные, не согрелись от его души? Лишь гагары пролетают мимо. На ближайшем побережье на уступах скал откладывают яйца. Надсмехаясь, не скрывая тайны, всё гогочут бессердечным смехом.

В бубен бьёт шаман с усердием:

– К алеутам солнце не вернётся. Море скоро остров наш зальёт, язви не утянет роковую жертву в ненасытный разъярённый рот. Пусть умрёт загадочный пришелец, наши беды волны унесут.

Приподнял в сомненье руки Тукку:

– Если плохо пахнут котиковые шкуры, их проветривают на ветру. А твои слова влетают в мои уши, точно стрелы с наконечником из зуба, мысли освежая прямотой и верой, я подумаю и вечером отвечу.

Вождь ушёл, шаман довольный вместе с сыном, обессилев с голоду, где на рифах разбивались волны мелкие, стал искать съедобные моллюски и крючком вытаскивать морских лягушек меж камней и тинной зелени. Вдруг его схватили щупальца ядовитых рук большого осьминога, тело обвивая леденящей ступкой, что сломались с кожей кости. Закричал шаман, залившись кровью, и исчез в пучине грозной. Дикий сын сбежал от страха в горы. Он сошёл от ужаса с ума. Видели его не раз охотники, как гонялся за мышами по ночам.

Море, приняв жертву, усмирило шквал. Жизнь вернулась в этот край. Много было рыбы: окуня и палтуса. А касатки развлекались, сгоряча нападали даже на китов усатых, словно кит был меньше воробья. К алеутам гнали их добычу: котиков, пингвинов, неуклюжих выдр. Гибельных несчастий стало меньше, их дельфин унёс в водоворот священный.

Время в радости не замечаешь, лишь когда течёт из родника рекой, со слезами горькими сливаясь. Вождь, услышав, как волнуется прибой, перед смертью дочь свою позвал, объявил ей, чтоб охотник Чинтаячь стал ей мужем, а для всех вождём, что об этом он народу скажет, но глаза его закрылись раньше, а душа с орлами улетела в океан.

Не поверили охотники, что вождь их умер.

– Тукку спит, однако, крепко. Тукку умирать не станет неразумно, для него важнее люди, чем слепая смерть. В добрых чувствах, призывая к дружбе, нас любил, как ласковый отец. Новый вождь для племени не нужен, будем думать так, – решили все. Чтобы спящему не докучали свет и стуки, отнесли в пещеру в темноту.