Владимир Богданов – Белокурая индианка. Том 1 (страница 1)
Владимир Богданов
Белокурая индианка. Том 1
Покорители китов
Алеут-охотник сел в байдару. Плыл к киту с азартом, по волнам накатным поднимаясь, бурных вод веслом касаясь. Быстрым взмахом с содроганьем он в кита копьё вонзил под грудной плавник и мгновенно вновь отплыл, чтобы раненый гигант не убил хвостом случайно.
Кит носился в муках в море, умирал от страшной боли. Через день он ослабел, отнесла волна его на берег. Алеуты, празднуя победу, танцевали, песни пели. Из проколотых ноздрей свешивались вниз клыки тюленьи. У шамана, что просил о милости, палка с перьями дымилась.
Кинулся охотник с диким криком, вглядываясь в океан. Там в тумане появился призрак – дуновением вселенного желания1… Бригантина капитана Грина разворачивала к ветру паруса. Но несчастным северным туземцам показалось, что плывёт земля, чтоб засыпать их лачуги бременем, отомстить за смерть кита.
Капитан смотрел в трубу подзорную на чужие острова, изучая незнакомые места. Чтобы судно не разбить о рифы из-за сильного прибоя, встал на якорь у залива, шлюпку в воду опустив. Моряки легли на вёсла, к белым скалам направляясь в поисках удобной гавани.
Алеуты увидали лодку и таинственных людей. Про кита забыв от горя, побежали к ним навстречу не со зла, а ради любопытства чуду подивиться. Загнанные страхом, не показывали лиц и спин. Осторожно к камням прижимаясь, незаметно к берегу ползли.
Их одежда, сшитая из птичьих шкурок2, защищала от порывов ветра, выглядела некрасивой, грубой. Будто колдуны в звериной шерсти, пальцами сжимали копья и дубинки, чтоб ударить по пришельцам, что пришли сюда, как боги с неба. Может быть, заметив дым в жилищах, пожелали выгнать в горы племя, не давая добывать им пищу.
А матросы, напрягая силы, сдерживали натиск волн. Голоса свои не слышали от галдящих птичьих стай. Ружья кремневые у ног лежали. Возле скал, чернея сводом, показался вдруг высокий грот. В пену, в брызги разбиваясь, покатилась с яростью вода, ударяя с силою в борта.
Чтобы море лодку не тревожило, вытянули волоком, опрокинув кверху дном. Спрятали под ней часть ружей, вёсла. Двинулись вглубь берега, остров неизвестный рассмотреть. Шли они, оглядываясь, чуть заслышав шорох каждый, шелест трав, падение камней. Тех, кто крались, не заметили совсем.
Словно тени по земле скользили вслед английским морякам. На площадке мрачной руки невидимые схватили одного из них. Он и крикнуть не успел товарищам, повязали травами, кляп засунув плотный в рот. Отнесли в пещеру дальше, где сгущался тьмою грот.
Безуспешно моряки искали, освещая факелами каменные стены в жуткой тишине. Лишь журчанье вод подземных отвечало им во мгле. Может быть, неосторожно оступился, утонул внезапно в ледяной воде? Что им делать, сели в лодку сникшие, с этой грустной вестью встретят их на корабле.
Алеуты вдаль смотрели долго, как пристала лодка к деревянному киту. Вдруг огонь и дым возник из пушек, и ударил в небо гром. Замертво попадали на землю, не решаясь глаз поднять. А с небес лучилось солнце светом. Бригантина поднимала якорь. Паруса от ветра раздувались, точно пляшущие облака.
Успокоились немного алеуты. Кит, бросающий огонь из пасти, уменьшался, превращаясь в муху, а затем исчез из глаз. Радовались воины, что изгнали духов. Пленного подталкивая палками, привели к вождю и бросили к ногам.
Чинтаячь-охотник в грудь себя ударил, подскочил к лежавшему без чувств и копье занёс над ним с азартом. Ждал, что скажет вождь. Убивать чужого человека, что приплыл сюда из вод холодных, там, где часто возникает шторм и несёт на берег смерть. Вождь смотрел на чужеземца, он в глазах его заметил удивленье. Усмехнулся вождь невольно, приказал сорвать верёвки, накормить несчастного едой.
Воины беззлобно улыбнулись. Значит, пленник будет жить. Люди становились в тесный круг. Молодая алеутка Угла принесла лукошко с рыбой. А старуха Ота поклонилась низко, воду вылила в корыто, положила мясо с жиром. Чинтаячь вертел в ладонях огниво, разжигая мох сухой.
Иноверцы в деревянных шляпах, приукрашенных орнаментом, корольками и сивучьими усами, принесли черел – рогожу, из травы сплетённую, постелили на песок. Пусть на этом месте калг3 живёт. Рядом чучело поставили – игадагах, парку4 на него накинули для страха с перьями морского попугая.
Подходили к пленнику, прикасались пальцами к одежде. Изумлялись, цокая от впечатлений, что-то обсуждали меж собой. Речь звучала тихо и протяжно, ясно выделялись все слова. А в огне накаливались камни, их горячими бросали в воду, чтоб в корыте мясо сваривалось от крутого кипятка.
На высоком месте побережья, где река сужалась в стрежень, вздыбились полуземлянки зимней островной стоянкой, выложенные из плавника и корня, сверху крытые травой и дёрном. Чтобы прокормиться летом, алеуты добывали птиц на петли.
Поклонялись Алеукста-Агудаху5, раскрутив, бросали взмахом боло6. Женщины плели циновки и корзины, делали обтяжку для байдар. Иглами из птичьих косточек украшали бахрому на парках. Духи предков в личных амулетах почитались свято в камне. Шкурки с красочным орнаментом сохранялись по наследству. В деревянных масках вызывали зверя при обрядных плясках.
Развлекаясь с колдовскою хитростью, пели песни под аккорды цитры. В богатырских сказках, в поговорках и загадках чудных древние предания рассказывали, что бессмертны раньше были люди, появились на земле случайно от собаки, что упала с неба. Прославляя героические тайны, посыпали лица пеплом.
За горой скрывались улягамы7. От врагов на ночь спускаясь верхним люком в хижины, жило племя родовой общиной, согреваясь пламенем костра. Утром, поднимаясь по ступенькам, вырубленным на бревне, уходили на охоту воины отважные…
Пахло вкусно дымом ароматным, англичанин всматривался в даль. В синеве на безграничном горизонте лишь от волн сверкали гребешки, да бурун летел стрелой на отмель, затихая отплеском в пути. Скрылся с глаз давно корабль. Как прожить в неведомой земле? Год назад, отплыв из порта Данди, он покинул старенькую мать, а она безудержно рыдала и рукой держалась за узду коней. До сих пор он помнит взгляд молящий и её фигурку, сломленную пополам. От тоски и грусти расставанья он не знал, что ей сказать. Про отца его, погибшего в далёкой Индии, в княжестве Майсуре, вспоминала. Всё пыталась сына не пустить:
– Милый мой Алёша, свет единственный, сердце матери не выдержит печаль. Я прошу, не покидай меня. Твой отец мне полюбился в Новгороде. С ним отправилась, забыв про Родину, батюшку и матушку, и землю русскую я решилась обменять на пылкую любовь. В ночь, когда бежала, филин ухал, над затворами оконными кричал, предвещая в будущем несчастья и невзгоды беглецам. Твой отец на королевском флоте на корвете был отважным моряком. Я – крестьянкой гордой.
Что я знала, девушка безвестного села? Часто я смотрела из окошка горницы на зелёные берёзки и луга. Я гадать любила вечером на Святки. Собиралась молодёжь. Кольца, перстни и серёжки клали в блюдо вместе с хлебом. Накрывали чистым полотенцем. Дружно пели песни в посиделках, игрищах.
И от тайны взор отворотя, каждый брал, что находили пальцы. Мне последней выпало кольцо. Я сама его сняла рукою правой. В блюдо положила, мыслей не таясь. Засмеялись весело подружки. На полу кольцо катилось кругом, словно глаз дурной заколдовал. А в окно влетел вдруг голубь, крыльями ударил в серебро. То кольцо мгновенно завертелось, зазвенело, пало у дверей.
Свадьбе быть и очень близкой! Только кто мой суженый, скажи?! На неделе вербной снег на горках таял. Я на ярмарку приехала и радостной была. Солнышко играло ярким светом. Тонкий лёд хрустел на берегу. Мы в четверг великий песни пели, возле речки кликали весну.
На базаре продавали сладости. Я с подружками ходила по рядам. Неожиданно столкнулась с молодцем с добрым и приветливым лицом, с чужестранцем из далёких стран. Он, не зная русских слов, извинился жестами и шляпу снял. Синие глаза сияли счастьем. Он игрушку детскую в руках держал, протянул мне куклу, что-то говоря. Речь его была красивой и певучей. Слов, конечно, я не поняла. Мне понравился тот робкий юноша. Я подарок от него взяла. Мы порой встречались в городе. Улыбались в играх-переглядах. Наши встречи были мимолётны. В ночь Купалы изменилось всё. На лугу костры горели ярко. Девки прыгали через огонь. Я, держась за руку юноши в сорочке, подпоясанною вервью, и с венком цветущих трав, что глаза его скрывали, разбежалась, не боялась пламени. Наши руки не разжались от прыжка. Сердце вдруг сильнее застучало. Я узнала, кто со мной стоял, это он, мой храбрый иностранец, принц моих девичьих грёз. Мы в глубь леса убежали. Там, где льются ручейки, по воде венки спускали, чтобы плыли по теченью вниз. Так соединились наши жизни, словно берега одной реки, если воды все слезами выплакать от щемящей горести в груди.
Сын мой ясный, солнце дивное, сладкая сметанка, молоко со сливками, ты один слова родные понимаешь. Не забыл, как в детстве повторяла я. Тяжело жить в мрачной Англии. Родина твоя – российская земля. Что теперь мне остаётся: на чужбине мучиться и ждать, весточку вымаливать у Бога, чтоб позволил мне тебя расцеловать. Облик твой бессонными ночами буду я, рыдая, представлять. Я к одежде малолетней, из которой вырос ты, стану прикасаться с нежным трепетом, истомившись от мечты, что вернёшься вдруг из дальних странствий невредимым, как всегда. Мать твоя увидеть хочет день чудесный, кто же станет суженой твоей и моей любимою невесткой? Береги себя от всевозможных бед…