Владимир Богданов – Белокурая индианка. Том 1 (страница 3)

Вновь занялись прежними делами. Чинтаячь с Алёшей на байдарах вышли в море утром ранним. Солнце разливалось золотистыми огнями на поверхности играющей волны. Молодой охотник добирался до каланов, где охотился Реота старший, был он братом матери. Много лет назад в снегу замёрзший, провалившись в пропасть с гор.

В пелене тумана остров показался. Где-то там лежат каланы, отдыхают, чуя человека, быстро уплывают в море, в безопасные места. Чинтаячь не стал чинить бобрам вреда, он с Алёшей поворачивал в сторонку, веселками грёб к лесистым склонам по воде притихшей, кроткой. Лишь когда байдары дна достигли, спрыгнув в воду, взяли в руки лодки. Груз надёжно спрятали, завалив травой и ветками. Через лес дремучий продираясь, шли к каланам против ветра, чтобы выдры не почуяли заранее. Зрение каланов хуже обоняния. Но моряк не думал об охоте сладостной. Он оглядывал деревья взглядом, высокие и стройные стволы. Чинтаяча с робостью спросил:

– Я могу остаться здесь до осени, чтоб срубить избу из сосен?

– Ищешь жизни беззаботной?! – изумился искренне охотник, на Алёшу посмотрел растерянно.

– Дабы жить, пока построю шлюпку, к матери хочу вернуться, поиграть ей на пастушьей дудке или на свирели песню канареечную, чтоб смеялась радостно при встрече. В день весёлый праздный из квасного теста выпекла б пирог с заячьим или говяжьим мясом. Из крупитчатой муки испекла бы калачи, а из гречки красные блины. Принесла бы груши в патоке или сахар в леденцах с белыми голубками для лакомства да наливку из черники сладкую.

Чинтаячь, взволнованный признаньем друга, не решился расспросить о кушаньях. Он сравнил на миг феерию, странную еду – с ухой из нерки, её ловят рыбаки в начале лета. Познавая мир осознанным инстинктом, алеут вдруг вспомнил про рассказ Реота, как в лесу скала дымилась и горела яростным огнём, а оттуда доносились жалобные крики.

Злой шаман и вождь их мудрый Тукку, все сомненья бросив в огненную реку, наложив табу на происшедшее, наказали, чтоб никто не знал. Дядя скрыл, что рассказал сестре. Мальчик Чинтаячь проснулся на заре. Он, как лист, под шкурою дрожал, сохранил все годы эту тайну. Нет Реота, матери, шамана, Тукку к морю не придёт случайно.

Чинтаячь, волнуясь, что нарушит клятву, взяв за руку моряка, подошёл к зеркальной глади ручейка. Опустился на колени, всматриваясь в отражение своё, вдруг сказал:

– Чинтаяча вижу я в воде, это тень моя, что рядом ходит, на меня похожая, и знает мои мысли, с ней на белый свет родился.

Крепкий сон глаза мне закрывает, Чинтаячь-второй уходит на охоту, возвращаясь утром не голодным. Мы всегда вдвоём шагаем. С гор спускаемся в долину. Коли солнце светит в спину, мой двойник быстрей бежит, коли солнце перед нами, спутник мой плетётся сзади, и я знаю: он сердит. Каждый раз к воде склоняясь, я приветствую его: – Чинтаячь, ты выглядишь красавцем, точно хитрый морж, обманул болезни и капканы, злые беды перенёс. Помнишь ли, от стрел индейцев загорелись в круговой осаде стены? Дом из леса с белыми пришельцами проглотил безжалостный огонь. Всё сгорело, превратилось в пепел, а индейцы с острова ушли. Это место не любил я с детства, близко не старался подойти. Может быть, мне разрешишь, однако, поохотиться на зверя завтра, чтобы Угла стала мне женой, светом жизни, солнцем и луной, летом жарким, снежной тишиной, терпеливой наравне со мной.

Англичанин удивлённо слушал, как охотник разговаривал с водой, наставлял на подвиг душу прозаичной трепетной мечтой, об открытой тайне промолчал. Лишь забилось сердце от печали, и желанье всё проверить стало больше и сильней.

– Я вернусь на этот остров суеверий после дня охоты на зверей…

Подплывали алеуты осторожно на байдарах, вёсла опуская вниз. Всплеск волны каланов не тревожил. Окружали тихо и без суеты. Ближе к ним от основного стада видно было, как детёныши играют с мамкой. А она им лижет мордочки и слегка постукивает мокрым кулачком, чтоб не грызлись до войны разыгравшиеся шалуны. Круг охотников сомкнулся быстро. Зверя взяли в плотное кольцо. Засвистели стрелы, пролетая с силой, всаживаясь в мягкий мех. Бедная каланиха металась с криком, вырывала стрелы с раненых детей. На печальный зов спешил глава семейства, рассекая воду яростно и зло. В голову самца уже стрела летела. Храбрый Чинтаячь послал её. Согласились соплеменники – его добыча. Чинтаячь-охотник в битве победил. Чтобы зверь не утонул в пучине, в тело жертвы вновь стрела вонзилась с прикреплённым пузырем, изготовленным с желудка нерпы…

Много было вечером веселья. На «игрушку» – праздник – съехались с соседних жил9. Все вошли в кажим – богатый дом. Угла разносила в деревянных мисках с сараной толкушу, шикшу с жиром. Чинтаячь сидел у входа на полу. Молча ели и не двигали ногами. Наконец хозяин встал, ударяя в погремушки с топорковых клювов, первым начал пляс. А другие били в бубны. Пели песни, прославляя предков, вспоминали подвиги военные да удачу на охоте. Пили из корений квас.

Каждому дарили добрые подарки. Парки, лёгкие камлейки, бисер. А каланья шкура над огнём сушилась. Дым костра кружился струйкой тонкой и, срывая огненные искры, улетал, прощаясь, вверх. Лица оживлённые, румяно-белые. Волосы, глаза черны, как ночь.

Чинтаячь не стал задерживать Алёшу, племя выбрало его вождём. И с согласья Тукку, что томился в дрёме, получил в подарок лодку. Приближаясь к острову в удачную погоду, маялся в неясности решений, словно прорицатель древности Гелен10. Он не знал, что будет дальше. Робкие мечты, как слёзы Гелиады,11 на песок упали янтарём.

У индейцев

Может быть, шумели грустно ветки. Долго брёл Алёша по лесам. В дебрях, где сплетают ноги травы и журчит в ручьях хрустальная вода, пепелище сразу не заметишь, даже если пристально искать. Жизнь всегда залечивает раны, красотой скрывая бремя тяжких бед. Восхищённый ласковой природой, он прижался к дереву спиной. Где-то в кронах заливались птицы. Песни звонкие и мелодичные вниз слетали голосистым гимном, точно ладовый незримый Глас12. Созерцал Алёша мир с улыбкой страстной. Вместо птиц он видел добрых Альв13. Там, в лучах небесного чертога, засияли их божественные лики. Наш моряк не слышал хор верховный, он устал, глаза на миг закрыл.

В чаще леса на него смотрели, наблюдали за движениями. Тетиву натягивали чьи-то руки, чтоб послать мгновенно стрелы. С двух сторон слегка касаясь шеи, грозные древки воткнулись в дерево. В шлёмах страшных с криком жутким выскочили вдруг индейцы. Не успел матрос от сна очнуться, как попал в коварный плен.

За спиной скрутили руки властно. Вниз направились по склону. Лица выкрашены чёрной краской, возле глаз лишь белый контур. Бросили несчастного на дно каноэ. Плыли быстро, грянув вёслами. Через час пристали к острову. Под зловещий барабанный бой на поляне в ритуальных плясках тени вились над землёй.

Так индейцы провожали солнце и встречали птицу грома, повелительницу молний. Встали возле бога с волосами из медвежьей шерсти, с крыльями из птичьих перьев. Бог всегда приносит им удачу. Как сегодня совершив набег, захватили в плен чужого человека, чтобы снять в награду скальп.

Пусть укажет вождь, что делать с ним. Моряка, ударив в спину, повели на суд. За широкий ствол сосны привязали крепким жгутом, и воинственно крича, каждый воин метил томагавком в дерево, вонзая у виска. Ждали, что умрёт от страха, задрожит в коленях жалкий раб. Выстоял Алёша, как скала.

Хмурый вождь отставил казнь. Приказал не трогать чужака, и сказал своим собратьям:

– Раб не унанган14. Он пришелец из другого мира. Дайте знак небесному жрецу, чтоб пришли за ним.

Подожгли индейцы сучья и траву. По цепочке, возгораясь по горам, уходили вдаль костры.

Утром засверкала от лучей роса. Серебристые следы от босых ног отпечатались, дымились на тропе. Здесь прошли индейцы с гор высоких, поднимаясь к облакам. Там томится дух истории глубокой, и живут последние ацтеки в каменных дворцах. Из далёкой Мексики, спасаясь от испанцев, шли сюда когда-то по лесам Аляски. Верили они, что свет им принесут орлы, выше к небу расцветает жизнь. Чаша с головами гордых птиц стала символом их пламенной души…

Били грозно барабаны деревянные с вырезанным рогатым филином, оглашая вестью храм жреца, что готова жертва богу Солнца, чтобы вырвать её сердце тёплое и пролить на землю кровь.

Вдруг, скрипя, открылись медленно ворота. Злой палач, лицо, скрывая маской ворона, шёл уверенно вперёд. Он в руке держал широкий нож. Не спеша за ним шла женщина с подносом, чтобы сердце богу подарить. А Алёша с интересом всё вокруг рассматривал, и, не представляя даже, что ему грозит. Жрец поднялся на ступени храма, обращаясь к пленнику, спросил:

– Ты, испанец, корабельной крысой на погибель к нам приплыл?

Промолчал Алёша, не вникая в смысл.

– Кто ты чужестранец? – по-английски жрец вопрос свой повторил.

– Я – шотландец с алеутских гор возвращаюсь с общего согласия домой.

– Как ты доберёшься без крылатой лодки через море в сильный шторм, здесь каноэ не поможет?

– Я построю шлюпку с мачтой, крылья мне заменят паруса. Ветер силой в них вольётся, по волнам поскачет лодка, приближая милый край.

Улыбнулся жрец, тоску по Родине сам прекрасно представлял. Предки вместе с племенами майи жили в девственных тропических лесах в удивительных красивых городах. А теперь в стране суровой жить ацтекам тяжело. Жрец упал на землю пред великим богом Солнца, чтоб спасти народ от ненасытных сов. С богом тьмы повсюду расставляет сети смерть в лице воинственных индейцев, что живут на разных островах, убивая соплеменников из мести с первобытной дикостью в глазах, не жалея друга и врага.