Владимир Беляев – В те холодные дни (страница 29)
Женщины, старики и подростки до изнеможения возились с токарными станками, пытались наладить их, хоть как-нибудь пустить в ход. Монтажники соорудили хилую подвесную крышу и ставили стены-времянки, стараясь не мешать рабочим. Никто не разгибал спины, не думал о голоде, о холоде, об опасности.
Сам директор завода Косачев, мастер Никифор Шкуратов, Воронков и еще несколько человек в тот день упорно старались запустить мотор землеройного крана. Ни ветер, ни мороз не могли остановить строителей. Настойчиво и отчаянно люди рыли мерзлую землю, вбивали в грунт железные сваи, тянули электрические провода, крепили их на подпорках, подключали станки.
Под открытым небом в адском вихре бурана женщины, старики, неокрепшие голодные мальчишки и девчонки работали на токарных станках, точили детали для минометов и снарядов. На грубой, неотесанной доске сарая, называемого цехом, висело полотнище с надписью: «Все для фронта! Все для победы!»
Ветер яростно трепал красный кумач. Гвозди цепко держали полотнище. Злой ветер кружился над стройкой, наметал сугробы, закидывал снегом людей и станки.
За одним из станков под открытым небом трудилась и жена директора Анна Григорьевна, а рядом с ней ее подруга — Мария Емельяновна Шкуратова. А там подальше, в буранной метели, копошились черные тени других женщин, и трудно было их сосчитать и запомнить в лицо.
Вечером, при свете прожектора, Мария и Анна тащили на санках тяжелый деревянный ящик с заготовками для снарядов, подвозили прямо к платформам. Вдвоем, поднатуживаясь так, что чуть не лопались жилы, они поднимали тяжелый груз на борт платформы, и вдруг Анна нечаянно поскользнулась, упала на мерзлый снег. Ящик сорвался с края платформы, сильно ударил ее в грудь. Анна вскрикнула, глухо застонала, пыталась подняться и не могла.
Мария бросилась на помощь, подхватила ее за плечи, крикнула в темную, холодную ночь:
— Эй, люди! Помогите!
Вскоре прибежали рабочие, появился и Косачев. Он поднял Анну на руки, понес к костру.
— Аннушка! Аня! Больно тебе? Потерпи, милая! Слышишь меня, Аннушка?
Но Анна не слышала мужа, не отвечала. Молчала, закрыв глаза. Умолкла навсегда. Косачев не опускал ее с рук, нес куда-то в степь, шагал мимо костров, мимо усталых, измученных людей.
Похоронили Анну в мерзлой земле, разбитой на крупные угловатые комья.
Косачев стоял у края могилы, прикрывая полой пальто озябшую дочку. На его суровом лице леденели слезы, ветер сердито трепал жесткие волосы на непокрытой голове.
Тамара неутешно плакала, хрипло кричала:
— Мамочка! Ма-ма!
Ни ласковые причитания Марии Емельяновны, ни добрый, сочувствующий взгляд Никифора Шкуратова не могли успокоить девочку, остановить ее рыданий…
— Поплачь, Тамарочка, поплачь, — говорила Мария Емельяновна. — Прощайся с мамой.
Девочка прижималась к отцу, плакала.
2
Вернувшись из Москвы, Косачев прямо из аэропорта заехал на завод и, несмотря на поздний час, позвонил домой секретарю парткома Уломову и главному инженеру Водникову, сказал, что в ЦК одобрили предложение и поручили заводу немедленно начать работы.
— Утром соберемся у меня, обмозгуем, как действовать дальше. Теперь надо рассматривать это дело как правительственное задание. Подробности расскажу при встрече.
Сидя в кабинете, он почувствовал усталость, решил не ехать домой, остаться на заводе, отдохнуть часа два на диване, потом поработать, просмотреть срочные бумаги, кое-что обдумать к завтрашнему разговору. Взял папку с неразобранной почтой, включил репродуктор, присел на диван. Усевшись поудобнее, решил взглянуть на сводку за прошедшую неделю. Мысли рассеивались, строчки прыгали и расплывались. Он вдруг забеспокоился от какой-то неприятной тяжести в затылке, ощутил неподвижную свинцовость во всем теле. Через силу поднялся, подошел к окну, распахнул раму и, когда в кабинет ворвался холодный морозный воздух, облегченно вздохнул, подставил лицо под освежающую струю. Сквозной ветерок колыхнул его волосы, остудил вспотевший лоб. Хорошо и приятно было стоять у раскрытого окна, дышать полной грудью. Вмиг отлегло от сердца, полегчало.
Он невольно загляделся на заводские корпуса и заводской двор, покрытый мягким слоем белого снега. На фоне красной кирпичной стены, освещенной синеватым отливом ярких неоновых фонарей, были отчетливо видны медленно падающие пушистые снежинки. Красивое, успокаивающее зрелище, можно часами смотреть на бесконечные переливы белого и красного цвета.
Как удивительна наша русская зима с ее обжигающим морозным дыханием, с белым, безмолвным покоем, с порывами буйного ветра, с метелью и вьюгой, с блеском алмазной пыли, ослепительно сверкающей на ярком солнце! Скрип снега под ногами, белые кружева на деревьях, замерзший иней на меховых воротниках, клубы синего дыма над крышами домов, шумный крик мальчишек, со свистом летящие с горки санки. Зима! Зима!
Косачеву вдруг стало зябко, он закрыл окно. Походил по кабинету, постоял у аквариума с рыбками, подсел к столу, снова принялся разбирать бумаги. Головная боль не проходила, затылок тяжелел, хотелось спать.
«Устал я здорово, перенервничал, — думал Косачев. — Не поехать ли домой, отдохнуть немного. Так будет лучше. Тепло, покой, крепкий горячий чай. Позвонить надо жене, девочкам, сказать, что приеду».
Он потянулся к телефону, набрал номер. В трубке отозвалась жена.
— Ты спишь, Клава?
— Какое там! — ответил радостный голос. — Я же знаю, что ты прилетел, жду тебя. Как в Москве?
— Прекрасно. Лучше, чем я ожидал.
— Поздравляю! Приедешь?
— Приготовь, пожалуйста, ужин, — сказал Косачев. — Что доченьки, сестры-разбойницы, как они?
— В порядке, сам увидишь.
Клавдия Ивановна говорила ровным, спокойным тоном, чтобы ничем не встревожить мужа. Она и раньше оберегала его от лишних волнений, делала все, чтобы оградить от необходимости улаживать мелкие домашние конфликты. Неурядицы, разумеется, были всегда, как в любой семье. С беспокойными девочками случались такие происшествия, которые наверняка доставили бы Косачеву излишние переживания и волнения.
Едва Косачев разделся и пошел умываться, как до его слуха донеслось веселое щебетанье девочек, успевших распаковать привезенные отцом подарки. Особый восторг вызвали новые сапожки.
— Какая прелесть! — всплеснула руками Маруся.
— Чудо! — любовалась сапогами Женя. — Сказка — тысяча и одна ночь!
Девочки надели обновки и теперь вертелись перед зеркалом.
— Ты только взгляни, мамочка!
Из ванной вышел Сергей Тарасович, умытый, освежившийся, гладко причесанный, в белой рубашке. Мать не успела отправить девочек в их комнату, как они бросились обнимать отца.
— Спасибо, папуля! — чмокнула отца в щеку Маруся.
— Ты молодец! Современный родитель! — поцеловала в другую щеку Женя.
Девочки пошумели, повертелись перед зеркалом и, довольные тем, что отец не стал ни о чем расспрашивать, ушли к себе в комнату.
Косачев с женой остались одни. Кажется, он ждал этой минуты. Выключил радиоприемник, помолчал. Хотелось тишины, покоя. Она видела, какой он усталый, сочувственно покачала головой:
— Как же теперь будет, Сережа? Какую ношу взвалил на себя!
— Справимся, — просто сказал он. — А как ты тут без меня?
— Хлопотно с девочками, своевольничать стали. Совсем не слушаются, — сказала Клавдия Ивановна. — Модные штаны да свитера понадевали, от парней не отличишь. В наше время застыдили бы.
— Теперь все так. Молодежь, — сказал он примирительно. — Не придирайся к ним, хорошие девочки выросли. Того и гляди улетят из дому, вот тогда загрустишь.
Жена тихо вздохнула:
— Я так этого боюсь, Сережа! Они для меня совсем еще дети маленькие.
Он неожиданно засмеялся, будто разрядился от напряженных дум, его теплые глубокие глаза добро посмотрели на Клавдию.
— А мы разве долго сидели в родительских домах? — тихо сказал он жене. — Я в семнадцать лет ушел, а ты и того раньше.
— Так то же было другое время.
— Оно всегда другое. Жизнь идет, и времена меняются. Я часто смотрю с самолета на наш город и вспоминаю, что было раньше на этом месте. Теперь даже трудно представить.
Косачев и жена сидели друг против друга, мирно, неторопливо разговаривали.
— Ты знаешь, — продолжал Косачев, — не все замечают, как многое может измениться на земле за время жизни одного поколения. Ежедневные простые наши дела часто остаются малозаметными, а когда посмотришь на то, что сделано всеми нами за малый срок, это значительно и огромно. Особенно ясно и отчетливо я понял эту истину сегодня, когда смотрел с самолета на наш город. Кажется, не в первый раз вижу, все знакомо до мелочей. Но сегодня будто впервые соединил в мыслях то, что сделал за всю свою жизнь. Знаю, что не один я все это сделал, и все же приятно знать, что во всем этом есть я. Понимаешь, о чем говорю?
— Понимаю, Сережа.
Он умолк и откинул свою большую седую голову к спинке зеленого кресла. Живые глаза смотрели на жену спокойно, с добрым вниманием.
— Я пойду заварю чай, — поднялась Клавдия Ивановна.
Он смотрел на нее, будто наблюдал издали, со стороны, и видел, как она ходила от стола к серванту, потом ушла на кухню, долго не возвращалась.
Он сидел спокойно, не шевелясь, весь во власти нахлынувших на него раздумий о жизни…
С Клавдией Ивановной Сергей Тарасович встретился через несколько лет после смерти первой жены. Как уцелевший после лесного пожара крепкий дуб с единственной зеленой веткой, питаемый соками земли, оживал, тянулся к солнцу, продолжал жить, так и Косачев, оставшись один с малой дочуркой Тамарой, слабенькой, ласковой, хрупкой девочкой, не согнулся под ударами судьбы, работал и жил, как приказало время, как повелел долг. Будучи директором завода, не знал кабинетной тишины. Как все рабочие, не выходил из заводских цехов ни днем ни ночью, питался где и чем придется, спал на деревянном топчане в конторке. Девочку опекали соседи. Однажды Косачев днем выбрался с завода на часок, чтобы проведать Тамару, отвезти ей консервы и сахар. Вбежал в комнату, а на столе записка: «Папочка, не беспокойся, я у тети Марии».