Владимир Беляев – Эхо черного леса (страница 34)
Страшное прошлое опять заглянуло в дом учительницы. Невольно цепенея под его угрожающей властью, зная, с кем она имеет дело, Мирослава пропускает Смока в светлицу. Возле широкой раскрытой постели на детской кроватке спит, разметавшись и тяжело дыша, чернявый малыш. Около, на столике, — шприцы, пенициллин.
— Твой? — кивает на кроватку бандит.
— Да. Больной. Воспаление легких.
— Но, кажется, у тебя не было детей?
— Столько ж времени прошло!
— Что в окрестности?
— Ты лучше меня знаешь.
— А что я знаю? — криво улыбнувшись, сказал гость, — Вот брожу лесом, иной раз месяцами людей не вижу.
— А кто же тебя кормит?
— Сам кормлюсь. Где поросенка с луга украду, где барашка. Шатаюсь, словно Марко Проклятый, по старым бункерам. Птичек ловлю силками, зайцев. Соли, плохо, нет…
— Неужели люди не могут тебе дать соли?
— Боюсь я людей, Паранька. Лучше с ними не встречаться. Работал было в Долине под чужой фамилией, нефть бурил, так не повезло. Принесла туда нелегкая вместе со студентами на практику Кучму — того, что под кличкой Выдра к нам пришел. Увидел я его, испугался, что схватят, ну и дал деру… И паспорт в конторе остался, и вещи в общежитии. Поганые наши дела, Паранька… С той поры, как убили чекисты в Белогорще, под Львовом, в пятьдесят первом генерала нашего Тараса Чупринку-Шухевича, все покатилось. Один за другим погибли лучшие наши атаманы. А какой страх наводили они на эти околицы? Какие налеты были на Богородчаны, на Отынию! Самим Станиславом трясли. Разве не помнишь?
— Хотела бы забыть, — сказала учительница, — сколько крови людской пролили напрасно!
— Как напрасно? Из этой крови вырастет самостийная.
— Брось, Смоче, эти сказки для маленьких детей. Мы уже видели эту «самостийную», когда немцы пришли. Арки строили националисты в их честь, в колокола звонили, а они тысячи наших людей в гестапо да в освенцимах замучили.
— Что ты мелешь, Паранька! — прикрикнул на нее Смок. — Кто тебя так разагитировал?
— Собственный разум и то, что глаза видели! — сказала Мирослава. — А тебе бы я все-таки посоветовала пойти с повинной. Свое отсидишь, да жить останешься.
— С повинной? Вот чудачка! — засмеялся Смок. — Ты что, одурела? Да попадись я в руки людям, они меня ногами затопчут за мои грехи. Дырку дадут сразу. Другое я придумал, а ты мне помоги.
— Чем могу я помочь?
— Ты же в Дрогобыче училась. Имеешь там много знакомых. Не может быть, чтобы среди них не было украинских националистов. Напишешь к ним письма, они помогут мне снова легализоваться. Дождусь войны, а тогда — снова за автомат…
— Не сделаю я этого, Смоче. Совесть мне не позволяет.
— Какая совесть! — закричал Смок, да так, что больной ребенок заметался во сне. — Дурна дивка! Должна сделать.
В это время из другой комнаты со стетоскопом в руках, запахивая белый халат, вышла Тоня Маштакова.
— Чего… вы… здесь кричите? — воскликнула она, стараясь пересилить страх. Не видите, ребенок болен?
— А это что за цаца? — грубо спросил бандит и направился к Тоне.
— Не тронь ее, Смок, — сказала Мирослава.
— Почему ты не предупредила меня, что тут есть посторонние? С кацапкой подружилась? Возьму ее в лес и допрошу.
— Не тронь ее, Смок. Она жизнь мне спасла! — в отчаянии молит Мирослава.
— Тронь не тронь — это мое дело. Пошли! — потребовал Смок и снял с плеча автомат.
— Оставь ее, слышишь?! — крикнула Мирослава, грудью заслоняя Маштакову.
Смок закричал:
— Цыц, а то одной пулей вас прошью! Пошли…
Бросилась на него Мирослава, схватила обеими руками автомат и пронзительно, на всю хату, закричала:
— Богдане!.. Богдане!
Этот крик, донесшийся из хаты на двор, услышал несущий два ведра на коромысле высокий, статный гуцул в военной гимнастерке. Он бросил ведра, опрометью вскочил на крыльцо.
Это был тот самый сержант Богдан Катамай, который хотел сам расквитаться в поезде с Хмарой. Первой мыслью Смока было пустить в него очередь. Но бандита смутила военная форма Катамая. «А что, если там, во дворе, есть другие солдаты?
Выстрел вызовет погоню, Лучше не связываться!» Бандит направил на него автомат, попятился к окну, прикладом выбил перекрестье оконной рамы, выскочил в окно и побежал к близкому лесу, держа на прицеле хату учительницы…
Под скалой, поросшей наверху соснами, ждал Смока в условленном месте Мономах, его спутник в странствиях по Черному лесу, такой же, как и Смок, бандит-одиночка, ускользнувший во время разгрома банды Хмары. И его вид был не лучше Смока: заросшее густой щетиной лицо, рваная одежда, автомат в руках.
Когда из темноты возник Смок, он вскочил и с надеждой спросил:
— Принес сала, Смоче?
— Сала? — процедил Смок. — А может, тебе марципанов еще хочется? Предала наше дело Паранька. Пошли на верховину. Видишь, там чабаны овец пасут? Не может быть, чтобы хоть брынзой у них не разжились. — И он показал на далекий огонек костра где-то на высоте.
…Идут на огонь две темные фигуры.
Все ближе и ближе костер и сидящие вокруг него чабаны. Их лица еще трудно различить. Останавливаются бандиты, и Смок приказывает:
— Теперь иди ты, хлопче. Я ходил до Параньки и чуть не засыпался, а тут верные люди. Я тебя здесь подожду…
Медленно подходит к чабанам Мономах, и, чем ближе к нему костер, тем все слышнее незатейливая мелодия протяжной гуцульской песни, что наигрывает на флояре пожилой чабан. Мономах остановился в нескольких шагах от него и, держа наготове автомат, сказал:
— Слава Иисусу!
— Навеки слава, — вразброд ответили ему чабаны, а тот, что играл на флояре, сердито сказал:
— Что же ты человече, бога славишь, а тую машину на нас направил?
Понимая, что ссориться со стариком нельзя, ибо вряд ли тогда будет получена желанная брынза, Мономах ответил небрежно:
— А я могу машину и за плечо повесить! — И он закинул автомат за плечо, а сам присел на корточки, разглядывая освещенные отблесками огня суровые лица чабанов. Одно из Них особенно привлекло его внимание. Внимательно приглядевшись, узнал Мономах того самого молодого бандита Ореста, что был в охране Хмары.
— Тю, Орко, здоров був, друже! — воскликнул Мономах и протянул ему руку.
— Когда-то был Орко, а теперь по-людскому зовусь, — пробурчал молодой чабан. — А ты кто такой?
— Та я же Мономах! — воскликнул пришелец. — Вместе с тобой в отряде Хмары были! Ах, правда, зарос я весь, не удивительно, что ты не признал меня!
— У Хмары?! — воскликнул бывший Орест, сразу вскакивая на ноги. — Мало мне жизни испортил сам Хмара, так ты еще хочешь ее портить?! — И сразу бросившись к сидящему на корточках Мономаху, валит его на спину, прижимает всем своим телом и хрипит: — Вяжите его, хлопцы!
Быстро и проворно, как овцу, связывают чабаны Мономаха, а тот хрипит:
— Бойся бога, Орко, ты ж свой. Пусти меня.
— Когда-то был свой, а сейчас я государственный человек. Понимаешь, басурмане? — выкрикивает молодой чабан, вытаскивая из-за спины бандита автомат.
Издали эту сцену наблюдал Смок, хотел было стрелять, но потом инстинкт самосохранения взял верх. Закинув за плечо автомат, он ушел в темноту, подальше от отблесков костра, разложенного посреди поросшего густой травой и цветами горного луга…
…Прошло несколько дней. Голодный, отчаявшийся, проклиная все на свете, оставшись снова один, пробрался Смок Черным лесом на опушку, пошел краем ее дальше.
Большая просека привела его снова к людям. Ему был хорошо виден освещенный солнцем большой двор леспромхоза, на котором сидели в ожидании получки лесорубы. Многие из них уже вырядились в нарядные кожушки. Одни дымили цигарками и прокуренными люльками, другие играли в «подкидного дурака» на траве. Пожилой лесоруб, тасуя карты, спросил сидящего перед ним партнера:
— Чего они так задерживают получку?
— Не знаешь? — ответил партнер. — Новый бухгалтер Чепига — большой аккуратист. Закрылись с кассиром в бухгалтерии и проверяют еще раз все деньги…
— Поскорее бы уже проверили да и открыли форточку, — сказал пожилой лесоруб, показывая на закрытое отверстие кассы, вырубленное в бревенчатой стене дома.
А тем временем с другой стороны дома Смок осторожно влез в окно, пошел, стараясь не скрипеть половицами, по длинному и пустому коридору.
За столом друг против друга сидели бывший «профессор» — Тымиш Чепига и седой маленький кассир с пушистыми, запорожскими усами. Перед ними лежали пачки денег.