Владимир Беляев – Эхо черного леса (страница 33)
Молчит «профессор».
— Вы откуда родом, товарищ? — спрашивает Кравчук.
Удивленный вопросом литейщик поворачивает к ним свое мокрое от пота лицо и говорит:
— Со Станиславщины. А в чому справа?
— Видите, мы сотрудники редакции. Интересуемся жизнью рабочих. Как ваша фамилия?
— Довбущук, Максим…
— Как вы в Киев попали?
— Як? Звичайно як. Скiнчив ФЗО у Станиславi, прислали сюди, отой працюю…
— Не сумуєте за Карпатами?
— A xiбa Киïв погане Micro?
— А як ви ставитеся до самостiйноï Украïни? — спросил Кравчук.
— До якоï? — удивленно протянул литейщик, не понимая, всерьез подполковник спрашивает или шутит. — До самостiйноï?.. А до холеры менï та самостiйна! Ми вже бачили ïï добре за нiмцiв, колимого швагра вимордовали з дiтьми on, з УПА, що були за самостiйну!
…Пока не было закончено следствие по делу «профессора», Кравчук и полковник Прудько не раз так «вывозили его в люди».
И если бы в ту пору кому-либо из зрителей, заполнявших зал Киевского театра оперы и балета, сказали, что из двух людей примерно одного возраста, что внимательно следят за действием оперы «Запорожец за Дунаем» из левой, боковой ложи, один является подсудимым, то никто не поверил бы. Однако так было! Еще до получения обвинительного заключения тот, кого долгие годы звали «профессором», успел познакомиться с музеем Тараса Шевченко, посмотреть основные новинки театрального сезона, побывать на лекциях в университете и в соседних с Киевом колхозах.
По договоренности с Прудько он смотрел все, что ему показывали, но в разговоры не вступал. И тех людей, кто не знал подлинного существа этого загадочного человека, удивляла его замкнутость и молчаливость.
Надо сказать, что среди некоторой части работников государственной безопасности Украины, не знавших всех обстоятельств дела, были и такие, кто относился скептически к сложной психологической игре, которую вели с «профессором» Кравчук и Прудько. Они поговаривали:
— Вражина ведь! Чего с ним возиться? По театрам возить? Дать поскорее срок и пусть катится на Север за то, что народ годами обманывал.
Однажды ближайший коллега Прудько, начинавший с ним службу в органах еще сержантом, шутливо назвал его:
— Полковник Макаренко!
Прудько только хитро усмехнулся в ответ и, взяв следственное дело, пошел допрашивать «профессора» дальше.
Собственно говоря, это были не допросы, а скорее накаленные до предела диспуты двух идейных противников, с той разницей, что один из них был подлинным коммунистом, слугой воспитавшего его народа, а другой — ярым украинским националистом, большую часть своей сознательной жизни вредившим народу во имя службы чужим, иностранным разведкам, а сейчас, хотя и постепенно, начинающий понимать ошибочность своего пути.
Как-то раз «профессор» попытался отстаивать право галицийской интеллигенции на «руководство культурным процессом» и сказал, что Западная Украина и выросший в ней украинский национализм были и будут «Пьемонтом украинской культуры».
Прудько словно знал, что рано или поздно его подследственный вытащит из ножен этот заржавленный меч, которым размахивали его предшественники — националисты еще во времена императорской Австро-Венгрии.
— Вы говорите «Пьемонтом», — спросил Прудько «профессора». — Скажите, Иван Франко является для вас авторитетом?
Не подозревая, что сейчас попадет в ловушку со своей теорией, «профессор» сказал упрямо:
— Безусловно! Это второй, после Тараса Шевченко, наш великий писатель и мыслитель.
— Тогда я позволю себе напомнить вам его слова: «Каста избранных в Галиции — это мизерное деревцо, покрытое погаными наростами и грибами, но зато очень редкими и дрянными плодами». И великий поэт напоминал этой касте всегда, что в Центральной Украине «главная сила, главное ядро нашего народа», что «там возникли, работали и работают наибольшие таланты нашей науки, там, а не в Австрии, помимо всех угнетений выросло самое лучшее из того, чем может гордиться наша духовная сокровищница».
— Я не знаю таких слов Ивана Франко, — глухо сказал «профессор».
— Вы не знаете, а я знаю! — тоном человека, выигравшего сражение, сказал Прудько и, с шумом выдвигая ящик стола, достал оттуда книгу Ивана Франко с закладочкой.
Он раскрыл нужную страницу и, показав отчеркнутое место, протянул книгу «профессору».
— Кстати сказать, обратите внимание на год издания, чтобы не говорили, что это большевики приписали Франку такие слова, — сказал полковник. — Ну, что вы скажете на это?
«Профессор» молчал.
— И вот в атмосфере этой касты, возомнившей себя избранной, и выросли все эти ваши вшивые мессии — донцовы, мельники, бандеры и другие, те, что прислали вас сюда спасать Украину. Когда здесь был Гитлер, они посылали на Украину свои «походные сотни» ОУН. Вы это хорошо знаете. Принял их народ Украины? Пригрел, обласкал, сказал: «Спасибо, спасители, мы вас давно ждали»? Как бы не так! В «походные сотни» загоняли националистов, как в штрафные роты. Никакой поддержки в народе они не имели. Ваш же «теоретик» — Лев Шанковский написал в «Истории походных сотен», которая вышла в Мюнхене: «Мы вели себя на Украине так, как британцы в Индии, Бирме и в других колониях». Милое признание, не правда ли, «профессор»?..
Молчал «профессор», хотя и знал лично этого «теоретика» — Льва Шанковского, недоучившегося львовского семинариста, и теперь только удивлялся, как мог этот болван напирать такое, давая в руки противника украинского национализма такой козырь.
— …Но мы немного отвлеклись от темы нашего разговора, — сказал Прудько, пододвигая к себе лист бумаги. — Повторите-ка еще раз, «профессор», через кого Бандера связан с американской разведкой?
СМОК ПРОБУЕТ ЛЕГАЛИЗОВАТЬСЯ
В послевоенные годы по обе стороны шоссе, идущего из Болехова в Станислав, потянулись к небу новые нефтяные вышки Укргеологоразведки. Тысячи людей из окрестных сел штурмовали отделы кадров, нанимались на работу и, привыкая постепенно к сложному труду нефтяников, становились рабочими.
На одной из вышек стал работать Смок. Он купил себе в Калуше через знакомого, бывшего бандита, «левые» бумаги и под фамилией Курята вместе с другими новичками начал осваивать глубокое бурение. И все бы было хорошо, и, может быть, до поры до времени удалось бы Смоку затереть свои следы и скрыть под рабочей спецовкой бандитское прошлое, если бы не увидел он однажды сверху, что на дворе у буровой появилась группа студентов с чемоданчиками в руках. К ужасу своему, Смок узнал среди студентов того самого закордонного курьера Кучму, который под кличкой Выдра пришел в банду, да еще притащил с собой туда опасного чекиста.
Едва сдерживая волнение, Смок спросил у мастера:
— Что это за панычи к нам пожаловали?
— То не панычи, — спокойно ответил мастер, вытирая ветошью замасленные руки, — то студенты Львовской политехники к нам на практику приехали.
— На практику? — протянул Смок, соображая, что не миновать ему теперь встречи с Кучмой.
— Ну да, на практику, — сказал мастер, удивленно разглядывая Смока. — Но что с тобой, Курята? Лица на тебе нет!
— Никак, отравился я, товарищ мастер, — жалобно сказал Смок. — Что-то съел поганое! Еще с вечера тошнит и голова кружится.
— Гуляй тогда в медпункт, — приказал мастер. — Мне покойников под вышкой не нужно.
— Таки пойду, — согласился Смок и, провожая взглядом студентов, идущих к общежитию, стал тихонько спускаться вниз по крутой стальной лестнице.
…Он поравнялся с дверью медпункта, оглянулся еще раз на вышку и круто свернул к реке.
Только его и видели на буровой…
Как затравленный волк, брел Черным лесом один из последних, оставшихся на воле участников банды Хмары. Он оброс, волосы на его голове сбились в колтун, на ногах виднелись опорки, но по-прежнему, сейчас уже на веревочном шнурке, у него за спиной болтался автомат, а за поясом были заткнуты две противотанковые гранаты.
Вот, задевая кусты папоротника, подошел он к лесному колодцу, заглянул в глубь его: не плавают ли там на воде еловые ветви — условный знак, что связная Паранька жива и может принять лесного гостя? Но не было ветвей под заплесневелыми балками, и только черная густая вода отразила на Мгновение страшное обличье бандита и заколебалась, как бы сказала ему: «Иди-ка ты, зверюга, отсюда прочь, я людям служить должна, а не тем, кто давно потерял право называться так, кто годы прожил под устрашающей кличкой Смок — названием пещерного чудовища, питающегося детской кровью».
Пошатываясь от голода и усталости, он пробирался все ближе к хате сельской учительницы Мирославы. Задержался на сельском кладбище у могилы Павла Задереги. Густой травой заросла эта могила под двумя пихтами, и, видно, давно никто не кладет на могильный бугорок обусловленные цветы.
Показалась знакомая хата.
Тихонько, озираясь по сторонам, Смок поднимается на крыльцо. Оно мокро от утренней росы. Пропел голосистый петух в сарае. Смок шаркает ногами, стучит в дверь. Открыла ему учительница и, перепуганная, отшатнулась, сдерживая крик ужаса.
— Доброе утро! Видите, устал с дороги и хотел воды у вас напиться, — сообщает он условленный пароль.
— Идите, идите, я давно уже не имею ничего общего с этим…
— Пусти, Паранька.
— Я вас не знаю и не пущу.
— Это ж я, Смок! Неужели не узнаешь? Сколько раз приходил к тебе на встречу от Хмары.