Владимир Беляев – Эхо черного леса (страница 32)
— Ну, тогда я приехал во Львов.
— И увиделись с Ленкавским?
— С ним и с другими членами центрального провода, — сказал «профессор».
— Кто родители Ленкавского? — спросил Прудько.
— Он сын униатского попа из Галиции…
— Слушайте, «профессор», — сказал Прудько, вставая, — а вы задумывались над этим странным совпадением, что большинство основателей и вожаков украинского национализма — это сыновья священников? Коновалец, Бандера, Андриевский, Охримович, наконец, Ленкавский — это все поповичи, с детства связанные корпоративными интересами, привычные к легкой и сытой жизни, не знающие, что такое настоящий труд. А остальные — это дети кулачья, недоучившиеся студенты. Подумайте сами: кто из украинцев в панской Польше имел возможность дать сыну или дочке высшее образование? Только богатые, состоятельные люди. Какое они имеют право говорить от имени украинского народа?
«Профессор» молчал.
— Назовите мне хотя бы одного рабочего парня из ваших «провидныков» за кордоном, кто своими руками сам себе на хлеб зарабатывал?
«Профессор» ничего ответить не мог.
— Я понимаю — факты упрямая вещь, — сказал полковник и, переводя разговор на другую тему, быстро спросил: — Это Ленкавский приказал Осипу Васьковичу создать там, у вас, нелегальную типографию фальшивых американских долларов?
— Нет, — глухо ответил Чепига. — То был приказ Мыколы Лебедя.
— Бывшего члена центрального руководства ОУН? — уточнил Кравчук.
— Так, — подтвердил «профессор».
— И связных, которых направлял Бандера на Украину, он снабжал фальшивыми долларами? — спросил Прудько.
— Он дал им… две пачки, — уныло сказал Чепига.
— Но они попались на австрийской границе? Не так ли?
— Знаете и это? — криво улыбнулся Чепига. — Было и такое!
— Ну, вот скажите теперь, Чепига, — сказал Прудько, расхаживая по кабинету. — В своей пропаганде вы называете себя «рыцарями идеи», хвастаетесь, что воюете за свободную, самостоятельную Украину. А на деле? Как мелкие жулики, печатаете фальшивые доллары, снабжаете ими своих курьеров, ставя их под смертельную угрозу. В ваших секретных инструкциях на будущее вы черным по белому записываете: «Наша власть должна быть страшной». А чего стоит ваша конспирация с этими кличками, которые вы присваиваете отпетым головорезам: Резун, Смок, Кровавый, Стреляный, Реброруб, Топор? С этой бутафорией устрашения и террора вы хотите идти к народу? Да все ваши идеи так же фальшивы, как те доллары, что печатали вы на Фюрихштрассе!
Молчал Чепига, угрюмо уставившись в паркетный пол…
— Ну, ладно, Николай Романович, — сказал Прудько, застегивая воротник кителя. — Я поеду, а вы здесь еще побеседуете…
Когда захлопнулась за ним дверь, Кравчук спросил:
— Вы Голина лично знаете?
— Так.
— Каково его амплуа?
— Он передо мной не отчитывался, но я слышал от Бандеры, что он главный резидент американской военной разведки в Мюнхене.
— А до этого?
— Разное говорят.
— Он был офицером гитлеровского абвера?
— Говорят — был, — все так же глухо сказал Чепига.
— Почему же «говорят»? Там, в бункере, принимая меня за Хмару, вы мне твердо говорили, что Голин — один из воспитанников шефа немецкого военного шпионажа Канариса. Не так ли?
— Ну… так…
— Кто связывает Голина с Бандерой?
— Марийка Рыбчук… жена доктора Рыбчука.
— «Фрау доктор»?
— Так ее зовут хлопцы.
— Те доллары, которые она приносит Бандере от Голина, настоящие или тоже фальшивые?
— Ну, что вы… те — настоящие! — даже обиделся «профессор».
— И вот за эти-то американские доллары, которые ваши «провидныки» опускают себе в карман, гибнут те украинские хлопцы, которых вы силой или обманом угнали на чужбину! — горячо сказал Кравчук. — Их братья и сестры, те, что остались здесь, не поддавшись на вашу удочку, за это время уже успели высшее образование получить. Они врачами стали, агрономами, инженерами, пользу украинскому наг роду приносят. А те, на Западе, кто? Кандидаты/в шпионы! Ими помыкает каждый, кто деньги дает, ни совести у них нет, ни цели в жизни…
— С теми фальшивыми долларами действительно грязная афера получилась, — согласился «профессор».
— А не с фальшивыми? — глядя на него в упор, спросил Кравчук и вдруг почувствовал смертельную усталость. И не столько печальная необходимость копаться в грязном белье зарубежных «спасителей Украины», сколько те недели страшного нервного напряжения, которое не покидало его ни на минуту, пока он находился в банде Хмары, вызвали эту усталость. Он спрятал дело в несгораемый шкаф и предложил:
— Давайте со мной, Чепига…
Они спускаются в вестибюль большого здания, и дежурный капитан козыряет подполковнику.
— Это со мной! — сказал Кравчук, показывая на «профессора».
За рулем открытого ЗИМа сидел пожилой шофер. Кравчук открыл дверь машины и пригласил «профессора» садиться. Озадаченный выходом на улицу Чепига сел рядом с Кравчуком.
Машина, набирая скорость, проезжает Владимирскую, сворачивает на улицу Ленина и вырывается на Крещатик.
Он прекрасен этой порой раннего лета, в предрассветный час, когда цветы жадно отнимают от уходящей ночи ее тихую свежесть.
— Все эти дома после войны выстроены! — пояснил Кравчук.
«Профессор» внимательно осмотрел дома и, оглянувшись, спросил:
— Прошу прощения… А где же охрана?
— Какая охрана?
— Ну… солдаты ваши… конвоиры.
— Куда же вы пойдете, «профессор», даже если вам удастся выскочить из машины? — сказал, улыбаясь, подполковник. — В Черный лес, до банды Резуна? Давно нет уже вашего хваленого Резуна, и могила его чертополохом заросла. Может, до вашего Романа Шухевича — генерала Чупринки, того, что вместе с Оберлендфром во Львов свой батальон «Нахтигаль» привел? Нет уже вашего Шухевича, скосила его пуля в Белогорще, под Львовом, одной весенней ночью…
Молчал «профессор». Кравчук остановил машину на площади Калинина и, показывая рукой на недавно построенный дом, сказал:
— На четвертом этаже этого дома — видите три крайних окна слева? — недавно получил квартиру моторист теплохода Роман Семенович Одудько. Вы можете пойти сейчас к нему.
Улыбается пожилой шофер. Мрачно слушает «профессор».
— …Как вы думаете, что ответит вам моторист Одудько? — Подполковник открывает дверь машины и говорит: — Попробуйте. Ручаюсь — о вашем визите Одудько не предупрежден…
Молчит «профессор» и не думает воспользоваться такой любезностью.
— …Тогда поедем дальше, — говорит Кравчук, захлопывая дверцу.
Они выезжают в конец Владимирской, минуют памятник Богдану Хмельницкому и останавливаются у обрыва над Днепром, откуда открывается прекрасный вид на широкие просторы Заднепровья. Слышится звон гитары, и тихая песня плывет над Днепром. Гуляют по дорожкам влюбленные пары. Они сдали зачеты, получили аттестаты и сейчас не могут спать. Стараясь не спугнуть воркования влюбленных, Кравчук говорит тихо:
— Или, быть может, вы подойдете к этой молодежи и предложите: давайте, хлопцы, со мною, в Черный лес! Я сколочу из вас отряды УПА, загоню вас в бункера, и будем мы опять добывать с вами самостийну Украину. Как вы думаете, «профессор», что ответят вам эти молодые люди?
Молчит «профессор».
…Когда машина проезжает Печерском, подполковник видит возникшее над «Арсеналом» зарево и говорит шоферу:
— Заедем, Петро, на завод…
Он показывает вахтеру служебное удостоверение, машина въезжает во двор и останавливается у литейного цеха. Идет последняя, ночная плавка. Литейщики заливают чугун в заготовленные с вечера формы, и фонтаны искр возникают в полутьме то над одной, то над другой воронкой, жадно поглощающей расплавленный металл. Видно, впервые в жизни наблюдает это зрелище «профессор». Вот один из литейщиков, отставив опустевший ковш, покуривает возле штабеля опок.
— Может, предложите ему? — говорит Кравчук.