Владимир Беляев – Эхо черного леса (страница 36)

— Невозможно, — протянул Оксиюк, свертывая газету.

— Не верите?

— Ну как же можно поверить, что такого заядлого врага большевики оставили на воле, да еще дают ему возможность печатать свои заявления в газетах?

— Во-первых, он не сразу на воле оказался, — сказал Кучма. — Сперва, когда его взяли с оружием в руках, он свое отсидел, и не год и не два. Ну, а потом, когда многое передумал и обратился с просьбой к правительству помиловать его, Президиум Верховного Совета принял указ о его освобождении.

— Все равно не верю. Ни я, ни многие люди там, за океаном, не верят, чтобы такой человек мог на свободе ходить. Скорее всего, сидит он где-то за решеткой, а за него такие статьи кто-то другой пишет. Ему же солнца не видать!

— Эх, чоловиче, чоловиче! — укоризненно протянул Кучма. — Старше вы меня, и стыдно мне осуждать вас, но еще раз говорю: это так и есть! И были бы мы с вами в Яремче, я показал бы вам живого Тымиша Чепигу, потому что знаю его, наши судьбы тоже скрестились однажды.

— А при чем здесь Яремче? — удивился Оксиюк.

— Он под Яремче в леспромхозе работает.

— Тымиш? Слушайте! Я же его хорошо знаю: мы вместе с ним в Бучаче в гимназии учились. С «профессором» этим…

— Если бы вам можно было сесть со мною в поезд сегодня вечером, то уже завтра утром я показал бы вам «профессора».

— А почему ж нельзя?

— Ну, вы… турист… из-за кордона… У вас — маршрут… — замялся Кучма.

— А знаете что, земляче? Сделаем добрый бизнес. Зачем вам тратить деньги на билет по железной дороге? Садитесь в мой кар, я — за руль, повезу вас по магазинам, а потом и на Яремче махнем. Надоело мне уже церкви старинные да памятники осматривать, а тут живого человека увижу и хорошую пропаганду сделаю для вас за океаном. Если это все правда, что вы мне сказали, если Тымиш Чепига жив и на воле, то я, вернувшись в Штаты, буду на митингах выступать и в прессе. Скажу: «Знаете, люди, кого я видел? Самого Чепигу! Одного из главных бандеровцев. А раз он раскаялся, то дела националистов очень плохи!» А разве не полезно будет для Советской власти, когда такое скажу я, человек из-за кордона?

— У вас своя машина тут?

— И своя и не своя, — ответил Оксиюк. — Арендованная! В Афинах взял я у одной фирмы машину. Ведь уже тридцать лет за рулем. Удобнее, чем в этих «бусах» со всей компанией трястись. Так как? Поедем?

— Отчего ж! — оживился Кучма. — Раз такая оказия — поедем!..

…У заполненного гуляющими прекрасного Стрийского парка синяя «волга», которую вел Василь Оксиюк, вырвалась на шоссе. Рядом с ним, одетый по-походному, в сером пыльнике, сидел Дмитро Кучма. Позади, на сиденье, были навалены вещи.

— Этого завода тоже не было в ваши времена, — говорит Кучма, показывая на корпуса автобусного завода.

— Многого тогда не было, а самое главное — Советской власти! — шевеля в губах сигаретку, проронил Василь Оксиюк и прибавил газу.

…Они приехали в Яремче после полудня. Как было обусловлено с полковником Прудько, только машина миновала водопад, Кучма показал издали заморскому гостю деревянную хату Катерины Боечко, где жил теперь бывший «профессор», а сам пересел на автобус, идущий в Богородчаны.

Правда, Оксиюк усиленно уговаривал Кучму заехать к Чепиге вместе, но Кучма дипломатически отказался:

— Вы старшие люди, а мне там делать нечего. Чепига — замкнутый человек, и при мне он не скажет того, что будет говорить с вами с глазу на глаз. Поверьте мне, что так будет лучше! — И, пожимая руку туристу, Кучма оставил его одного в машине…

Не сразу Чепига признал в этом раздобревшем американце своего гимназического коллегу, но, признав, постарался принять его в светлице гуцульской хаты как можно лучше.

…Не прошло и часу после их неожиданной встречи, а на дубовом, хорошо вымытом столе в светлице стоял недопитый штоф водки, рядом стояли в глиняной миске квашеная капуста и огурцы. Пласт белого с розовым оттенком сала лежал на рушнике, а добрая половина домашнего каравая хлеба уже была съедена.

Раскрасневшийся Оксиюк снял пиджак и сидел теперь в нейлоновой безрукавке.

Оглядывая снова хату, он спросил:

— А хозяйка кто такая?

— Родственница дальняя, — уклончиво ответил Чепига и поглядел на часы: — Скоро должна приехать!

— Выходит, не будь этого предательства, все могло быть иначе? — торопливо спросил Оксиюк.

— Какого предательства? — насторожился Чепига.

— Ну, если бы чекисты не задержали наших курьеров, которых мы послали на Украину, и если бы один из них, тот, Кучма, не перешел сразу на сторону Советов и не предал нашу справу… Не сделай они этого, и Хмару бы Советы не смогли бы так быстро обнаружить, и ты, друже, вернулся бы в Мюнхен, к своей Дзюнке.

— Пожалуй, да, — протянул Чепига, — но это не предательство.

— А как же иначе такое назвать?

— Наиболее правильный выход из положения! Эти молодые хлопцы, особенно Кучма, оказались куда умнее нас. Предательство — это когда кто-нибудь ради корысти или личной наживы продает товарища, а то, что они сделали, на пользу народу пошло. Тишина теперь в Карпатах. Люди работают, учатся, свадьбы справляют, и никто уж не боится ночного стука в окно. И другой вопрос: помнишь, еще в Польше, мы тащили молодежь в нашу организацию, террору ее учили, бросать гимназии да институты заставляли? Что умеют делать сейчас эти люди? Мосты строить? Людей лечить? Уголь добывать? Только в политику играть, да еще в какую — мелкую, как суетня мышей в подполье. Покалечили мы жизнь многим, кто за нами пошел, пустоцветами и болтунами их сделали! И стоят они теперь с протянутой рукой на перекрестках Европы в ожидании, кто больше даст им: немцы, англичане или американцы. А Дмитро Кучма выиграл. Вместо того чтобы гнить по бункерам или клянчить милостыню у чужих хозяев за границей, поднял руки вверх, был прощен, стал учиться, сделался инженером, аспирантом и сейчас куда больше приносит пользы народу Украины, чем все те зарубежные болтуны-радетели…

— То Кучма, — прервал его гость. — А вот ты, Тымиш, своей судьбой доволен?

— У меня другое дело, — не без грусти сказал Чепига. — Свое я отсидел, потом меня простили. Особый указ правительства был по моему делу, хотя, по правде сказать, не думал я, что так скоро меня освободят. Теперь надо начинать жизнь сначала.

— В должности бухгалтера леспромхоза? — не без иронии спросил Оксиюк. — Сколько они тебе платят?

— Восемьдесят, да еще премии иной раз.

— Восемьдесят? Не богато! — окидывая взглядом непритязательную обстановку комнаты, заметил Оксиюк.

— Зато совесть чиста! А чего же ты хочешь? Столько лет я оттуда пытался руководить здешним подпольем, выпускал на кривые дорожки всю эту злобную стихию национализма! Сколько беды стихия эта принесла, какое смятение заронила в души! Так что же, озолотить меня за это нужно?

— А я помню, чего ты хотел. Хорошо помню, как однажды, когда мы ехали из Рогатина в Бучач, ты мне сказал: «К тридцати годам или меня расстреляют, или я по крайней мере стану министром сельского хозяйства самостийной Украины!» А теперь тебе за сорок, и ты, кого величали «профессором», всего-навсего бухгалтер какого-то паршивого, затерянного в горах леспромхоза!

— Слушай, Василь, — сказал с волнением Чепига, — если бы ты вначале не предупредил меня, что сочувствуешь Советской власти, то я бы решил, что ты меня прощупываешь…

— Глупости! — сказал Оксиюк, но тут же, спохватившись, встал и, кивая на другую половину светлицы, занавешенную пестрым покрывалом, спросил полушепотом: — Там никого нет?

— Да никого, говорю тебе. Чего боишься?

Словно не доверяя тому, что сказал Чепига, Оксиюк подошел к занавеске, отдернул ее и, убедившись, что они одни в хате, меняя тон, сказал:

— Слушай, неужели ты поверил той сказочке, которую я рассказал тебе вначале? В мои годы трудно менять убеждения, тем более что за океаном живется мне неплохо. Так вот, слушай. Хватит играть в кошки-мышки. Я понимаю, что ты меня боялся и не хотел мне всю душу открыть, а порол какую-то ерунду. Ты, друже, старый лис, был и остался им, и мы это все хорошо знаем. Но если тебе удалось перехитрить большевиков, то меня со всей твоей конспирацией перехитрить не удастся.

— Как это «перехитрить»? — спросил Чепига.

— Да со всем этим признанием, со статьями в газетах или хотя бы с тем, что ты мне говорил сейчас. Ты думаешь, мы там, на Западе, не понимаем, что все это липа? Что иного выхода у тебя не было и ты, чтобы уцелеть и быть полезным для нас дальше, вынужден был надеть личину раскаявшегося? Это понимают все, и даже большой шеф, и никто тебя не осуждает.

— Какой большой шеф?

— Тот, кто посылал тебя сюда, — Голин!

— Вы знакомы? — Чепига задумался и, помолчав, спросил: — Скажи, а ты веришь, что Голин так уж искренне любит нашу Украину?

— Ну, Тымишу, хватит уже играть и бояться меня, — нетерпеливо сказал Василь. — Так вот, слушай то, что знают немногие. Я на самом деле такой же сторонник Советов, как ты член Коммунистической партии. Понимаешь? И не вздумай проболтаться об этом. Твоя Дзюнка в Мюнхене, и сынок твой Тарас там же. Это хорошая заручка, и тебе можно доверить любую тайну. Ты не из тех, кто так легко жертвует близкими…

— Что ты хочешь сказать этим? — крикнул Чепига.

— Тише, «профессор», не кричи, — оборвал его Оксиюк, — и слушай, что я тебе скажу. Я понимаю, работать первое время будет трудно, тебя сразу могут засветить, и мы от тебя этого не требуем. Сиди на легальном тихо, соблюдай полную осторожность, на связь к тебе будем посылать только особо доверенных людей, вроде меня, но зато потом, когда начнется война, мы поднимем тебя, твое имя, твои страдания, как знамя.