Владимир Беляев – Эхо черного леса (страница 3)
— Геологи, говоришь? А учились где?
— В Москве.
Тогда Хмара достает план, начерченный Березняком, и показывает.
— Тут — Кремль, а тут — Манеж. Сколько километров отсюда до вашего института?
Понимая хитрость бандита, Почаевец, улыбаясь, говорит:
— Причем здесь «километры»? Вот он, наш институт! — И карандаш уткнулся в заштрихованный квадрат.
— А может, здесь? — И Хмара воткнул карандаш в угловой дом.
— Нет, здесь университет.
— Называй дома налево.
— Тут — американское посольство…
— Американское? — живо заинтересовался бандитский вожак.
— Да, американское посольство. А рядом с ним — гостиница «Националь», вот, на углу, ее кафе…
— С какого года ты в партии?
— С тысяча девятьсот сорок третьего!
— А за что тебя исключили из партии?
— Никто меня не исключал!
— Напарник твой, Березняк, коммунист или комсомолец?
— Это вас не касается. Вы что, судья или прокурор? Кто вам дал право меня допрашивать?
— Гляди, хлопцы, еще огрызается! — сказал Хмара, вновь пристально разглядывая Почаевца. — Ишь, горячий какой!.. Ну ничего, мы смелых любим, даже врагов, а ваша работа, быть может, полезна будет для «самостийной Украины», если вы этот самый озокерит найдете.
С этими словами Хмара поднялся и подошел к шкафчику. Он распахнул его дверцы, достал оттуда краюху хлеба домашнего изготовления, пласт ржавого сала, посыпанного солью, сулею самогона, два стакана. Разместив все это на столе, уселся и предложил сесть с другой стороны геологу.
— Только, вижу я, вас, таких идейных, большевики что-то слабенько кормят. Все ваши манатки обыскали — куска хлеба нет. А вы, небось, голодны, да и знаю я, что мастак ты по этой части. — Хмара кивнул на сулею. Уверенным хозяйским жестом он налил в оба стакана самогон.
— Ну, будьмо! — милостиво пододвигая геологу стакан самогона, говорит Хмара. — Выпьем за то, чтобы дети дома не журились, чтобы дождались они нашего господства на этой земле.
И вдруг Почаевец не выдержал. Его прорвало. Белея, он резко отодвигает стакан и говорит:
— На этом сале следы человеческой крови. Я с бандитами водки не пью!
— Ах ты, паскуда! — преображается Хмара и наотмашь, через стол, изо всей силы бьет Почаевца увесистым кулаком по лицу.
Геолог падает навзничь, зацепив сулею, и она со звоном разлетается на острых образцах породы.
— В запасной бункер его! — командует Хмара. — Воды не давать! И чтоб с тем не разговаривал, а то головы вам поотрываю…
Маленький, но красивый прикарпатский городок Яремче со всех сторон окружен покрытыми лесом горами.
Глухая ночь. Шумит водопад на быстром Пруте, тревожно перекликаются собаки.
Но вот в одном из домиков зазвенело оконное стекло.
Стучится, боязливо озираясь, девушка с чемоданчиком. Ей холодно и страшно здесь одной в такую позднюю пору.
Наконец распахивается окно, и старческий голос спрашивает:
— Що вам потрибно?
— Скажите, Катерина Боечко здесь живет?
— Ну, я Катерина, а что вам?
— У вас наши ребята для меня комнату сняли. Я Тоня Маштакова. Из Москвы.
— Погодите, сейчас отворю…
Тоня вошла из темноты на ощупь и остановилась посреди комнаты. Наблюдает, как старушка в домотканой рубахе зажигает керосиновую лампу. Разгорающийся свет ее постепенно озаряет всю бревенчатую избу гуцульской архитектуры.
— А где же ребята? Юра с Генкой? Обещали встретить, — сказала растерянно Тоня.
— Нет их дома. Как ушли еще в субботу в Карпаты, так и не приходили, — говорит старушка.
— Как не приходили?! — воскликнула Тоня. — Я же им телеграмму послала…
— Вот она, телеграмма-то ваша. Только не читали они ее…
ЗАГОРУЙКО ДЕЙСТВУЕТ
Уже проснулся городок, но горы еще затянуты утренним дымом туманов, и шумный водопад под скалами, где закипает вода быстрого Прута, тоже все еще покрыт белой пеленой. Аукаются паровозы на станции, где разгружают лес, спущенный по узкоколейке с гор. Под линией железной дороги проходит только что вернувшийся с боевой операции отряд «ястребков».
В послевоенные годы в западных областях Украины слово «ястребки» было ненавистно бандитам, запрятавшимся в подземные бункера. Лучшая молодежь Западной Украины пошла в те годы в истребительные отряды, чтобы вести борьбу с бандитами, оставленными гитлеровцами в советском тылу.
Должно быть, и этот отряд «ястребков» города Яремче тоже преследовал ночью какую-нибудь банду, а может, след заклятого Хмары пытался нащупать.
Одетые разношерстно хлопцы с винтовками и автоматами идут в грязных сапогах. Небритые, но еще очень молодые лица. Запевала затягивает песню, и весь отряд, ведомый лейтенантом госбезопасности Паначевным, запевает:
Не столичный киевский песенник, не профессиональный поэт сочинил эту песню с наполненными гневом словами: «Что же вы наделали, бандеровские звери? Комсомольца молодого без вины убили. Буйный ветер ваши кости поганые развеет, позабыть же комсомольца никто не посмеет!»
Восемнадцатилетний комсомолец Мыкола Максис сложил эту песню на Волыни и поплатился за нее головой. Однажды вечером из местечка Мизоч на работу в сельские библиотеки шли две комсомолки. В Дермани их задержали бандеровцы, отрубили топорами головы, вырвали у девушек сердца.
Узнав об этом злодеянии, Максис написал песню. Сперва она звучала так:
Потом песня эта, принятая на вооружение народом, из Волыни проникла на Станиславщину, пополнялась новыми куплетами, в ней появился собирательный образ комсомольца, погибшего за правое дело от рук националистических бандитов.
Песня становилась страшной для тех, кто террором пытался помешать укреплению Советской власти, коллективизации.
…Вечером, после молотьбы, Мыкола Максис пришел к себе домой. Мать налила сыну молока. Усталый после работы, он пил это вкусное, пахнущее травами молоко. В это время в хату ввалились бандиты Дрозд, Кальчук и их вожак Турчин.