Владимир Бабкин – Революция (страница 40)

— Насколько я знаю, Сир, русские договорились что в течении пяти лет, желающие остаться их подданными, смогут переехать за государственный счет в другие их колонии.

— И индейцев? — удивился Луи.

— Насколько мне известно, араукане к западу от Андских гор остаются под их покровительством, а огнеземельцев они намерены переселить на Мальвинские острова.

Пётр в своем репертуаре. Зачем ему эти чуда в перьях? У него и в Сибири полно азиатов. Но зря он деньги не тратит. И отваги ему не занимать. Луи восхищался Петром за то, что он решился на реформы. Более того Пётр не отступил даже, когда недовольные почти убили его. Людовик же двенадцать лет не может изменить Францию. Благородные сословия и Парламенты против. Наверно придётся оставить реформы в наследство Луи-Жозефу. Эх, если бы не эта непогода. Надо хотя бы лет десять продержаться.

— Проработайте это, Шарль, добавьте к торговому договору, — указал министру король, — может это позволит нам не прибегать к новому займу и убедит принять ваши предложения Собранию нотаблей. Думаю, что если англичане смогут заплатить хорошую цену, то земли севернее Великих озёр мы им уступим, а квебекцы и аркадийцы смогут перебраться в Сан-Доминго и Луизиану.

ЦАРСКОЕ СЕЛО. СОБОР СВЯТОГО ПЕТРА. 1 октября 1786 года.

Идёт торжественная литургия, а храм полон народа. И пусть в Царском Селе население совсем небольшое, но достаточное для того, чтобы на Покрова Пресвятой Богородицы, прийти на праздничную церковную службу в главный местный собор. Тем более, что сам Царь-батюшка будет. Тут нельзя не посетить и не помолиться. В том числе и за здравие Императора.

Я прекрасно понимаю, что люди просто боятся перемен и с опаской ждут царствования Михаила Второго. Особенно после его Регентства. Откровенно говоря, я тоже побаиваюсь. Конечно, Михаил не Павел, но тоже горяч и решителен. Почему «тоже»? А просто вырвалось. Павел никогда не был решительным и часто уступал и уступает жене, Екатерине Романовне. Миша же, как бывалый моряк и капитан, привык к быстрым решениям и быстрому же реагированию на них. Павел — прекрасный конституционный монарх. Его высоко ценят мои земляки в Гольштейне. Если бы ещё не его Катька, то вообще замечательно было бы. Впрочем, без неё Киль бы превратился в болото. Сейчас же там центр значимый и немецкой культуры, и русской свободной мысли.

С Михаилом же всё иначе.

Шторм — его стихия. Он крепко держит штурвал, может просчитать многолетнюю экспедицию. Но монарх должен думать не на бой, не на кампанию и даже не на войну. Государь должен смотреть за горизонт. Готовиться к вариантам, которые появятся только через десятки, даже через сотни лет. Михаил так не может. Пока во всяком случае. Ему, как мне, не выпала вторая жизнь. Но даже с моим везением и опытом всё труднее разглядеть следующий век. Многое я уже изменил. Это в начале пути я мог надеяться, пусть и на фрагментарное, но определённое послезнание. Сейчас же осталось только общее понимание пути. Трудно быть попаданцем.

Я стою, левой рукой опираясь на палочку. Нет, хожу я без неё уже (и не только хожу, между нами говоря), но стоять службу в храме мне всё ещё утомительно. Леночка стоит рядом. И Машенька. Стоят и Миша с Аней. Миша приехал по делам ко мне, а Анна заодно проверить дела в их дворце в Царском, точнее в «Михайловском» — выделенном семье Наследника имении. Там они затеяли реконструкцию по её замыслу, потому она активно участвует в продвижении своего архитектурного проекта.

А у Миши дел полно и без ремонта дворца. Он всё ещё Государь-Наследник, но уже не Регент Государства. Я вернулся на трон. Полновластно. Большая часть дел осталась в ведении Михаила, но я Император. Со всеми вытекающими.

Если честно — хочу уже на покой. Уехать куда-то. В Пруссию или на Урал. Или в Крым. Просто жить и радоваться жизни. Радоваться жене, детям, смеяться над их проделками, устраивать пикники, конные прогулки и музыкальные вечера. Пусть правит сын. Но, не могу пока. События снова закручиваются и требуют моего внимания. В Европе грядут большие перемены. Миша же может наломать дров в своей горячности.

— Господу помолимся! — голосит отец Маркиан.

Крестимся вместе со всеми.

Царь и Царица живы, здоровы, и по-прежнему богоспасаемы, как и всё наше благословенное Отечество.

Фотографы тоже присутствуют. Даже крестятся иногда. Но, они на службе. И не только на церковной. Все службы готовы донести до всех уголков Империи благую весть — Император в добром здравии.

Ну, и посыл: «Молитесь за здравие Государя Императора!»

Меры безопасности усилены. Многие пропуска в Царское Село отменены или остановлены. Даже ввезти в Царское подводу сена — это ещё тот квест. Искать иголку в стогу никто не будет, но перекошмарят на въезде знатно.

Кто? Зачем? Куда? Что везешь? Зачем? Кому? И прочее.

Царскосельские отделения Тайной канцелярии и Службы Собственной безопасности бдят. Иногда даже дыба не простаивает. Времена плохие нынче. Тревожные. Ты не добдишь, так тебя добдят. Возлюби дальнего своего, пока он не приблизился и не возлюбил тебя самого.

Снова призыв к молитве.

Крещусь. Все крестятся.

Глядя на фактически воскресшего меня многие преисполнены рвением. И не только религиозным. Ибо, как говорится, распустились тут без меня. Думаю, когда Иван Грозный вдруг вернулся из Александровской слободы в Кремль у многих было такое же предчувствие.

Ничего. Голодный кот на кухне всегда для мышей праздник. Возрадуйтесь, как говорится.

Для многих Миша теперь не так уж и страшен. Это тоже нужно учитывать. Старый воскресший Царь-батюшка куда опаснее для них. С молодым можно как-то порешать, а старый не забудет никому и ничего. А если забудет, то Царица напомнит. Она-то уж точно не забудет времена, когда муж фактически умер и то, как стали её сторониться те, кто давеча в ногах у неё валялся.

Она не забудет. Ручаюсь.

Грядет ли местный 1937-й год? Возможно. Пока ситуация стабильная. Народ терпит мои реформы. Хотя в салонах и деревнях о разном шепчутся. Но, придет ещё пора почистить Авгиевы конюшни как следует. И Михаилу правление расчистить, и за Лену посчитаться (совсем нюх потеряли), и Анну поддержать. Да и революция во Франции скоро. Начнутся всякие вольнодумства. А человек, особенно богач или аристократ, тварь ещё та — всегда и всего мало. Сколько ни давай вкусностей или свобод. С голоду устраивают бунты, но не революции. Впрочем, я не кровожаден. Хоть характер у меня после комы испортился. Трудно себя в руках держать. Прости и вразуми меня, Господи! Ибо грешен я!

Крещусь.

Господи, спаси, сохрани, помилуй и пронеси Чашу сию. Не пронесёт. Как и не пронёс мимо Христа. А уж я-то, кто такой, чтоб просить о такой милости?

Служба окончена. Обряды соблюдены. Можно и на выход.

Крещусь в дверях на образа.

Лена:

— Петь, ты как?

Киваю.

— Нормально, любовь моя.

— Ты всю службу отстоял. Я горжусь и волнуюсь.

— Да, нет, не смертельно.

— Не шути так! Мне прошлого раза хватило!

Встряет и Маша:

— Папа, не надо, прошу тебя.

Киваю.

— Ладно-ладно.

Подошли Миша с Анной.

Стандартные вопросы. Стандартные ответы. Миша, как заведено, приедет часа через два на доклад, а вечером в честь праздника посидим семейно.

А Анна изменилась. Словно сильно побили её пустым пыльным мешком по голове. Причёску восстановила, но душевное состояние ещё нет. Что ж, возможно она не повторит судьбу Екатерины Романовны. Похоже поняла, насколько тяжела Шапка Мономаха. И что эта Корона — это вовсе не праздник. Тяжёлый, адский и очень опасный труд. Награда за который очень часто одна на всех — смерть.

И Миша понял, я надеюсь. И Лена. И Маша. Если бы покушения на меня не было, то его, пожалуй, следовало бы придумать. Империя прошла краш-тест и стала намного сильнее в части управления. А управляемость мы поправим. В Сибири и в колониях нужны администраторы. И военные. И колонисты нужны. И каторжники тоже. И бабы. Они так не чудят. По суду не сошлёшь. Вот отпустил крестьян, теперь думаю, как будущих матерей доставлять в колонии. Тамошние женщины конечно не против, но их в последние годы на всех не хватает. Эх, тяжела ты ноша попаданца. За что мне сие…

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. БОЛЬШОЙ ИМПЕРАТОРСКИЙ ПЕТРОВСКИЙ ДВОРЕЦ. ПАРК. 8 мая 1787 года.

— Привет.

Кивок.

— Здравствуй, Пьотр. Рада тебя снова видеть. Или лучше Петенька, как раньше?

— Как угодно. Меня давно не заботят имена и титулы.

Целую руку Ягужинской. Впрочем, она давно не Ягужинская, но для меня она всё ещё та Настя, с которой у меня много чего было. Мы давно не виделись. Очень давно. Насте уже далеко за полтинник. Но, она держится и все силы бросает на поддержание своей внешности в порядке. Ей это условно удаётся. Во всяком случае, старушкой она не выглядит.

— Ты всё цветёшь. Всегда блистательна.

— Спасибо, Петя. Ты всегда был изысканно любезен.

Мы шли по дорожке парка. Лена нас видела в окно своего кабинета, я видел её силуэт в окне. Знала ли она историю с Ягужинской. Конечно знала. Это же Двор и Дворец. Тут все всё про всех знают. Равно как и Настя знала про Елену. Потому и спросила:

— Я слышала, что во время твоей болезни Елена просто не отходила от тебя. Повезло тебе с дочерью.

Качаю головой.

— Нет, Лена — не моя дочь. Иначе я бы не женился.

Настя с сомнением усмехается. Мол, знаю я тебя. Но отыгрывает неловкость: