Владимир Бабкин – Революция (страница 29)
— Хорошо, любимая.
«Полячкой» за глаза весь высший свет называл Анну, жену Михаила. А учитывая отношение к полякам что у русских, что у немцев, что у шведов, такое прозвище носило весьма уничижительный и даже оскорбительный характер. Ну, и что, что она русская и предки её Рюриковичи? Была подданной польской короны? Значит, полячка.
Конечно, и Михаил, и сама Анна знали об этом презрительном прозвище, но, что они могли поделать? Ведь даже ужасный и суровый «Закон об оскорблении 'Величия» не избавлял меня самого и всю мою Династию от упоминаний в суе, что мы — немцы. В Пруссии это был безусловный плюс. Да и в Швеции тоже. А вот в России — далеко не всегда. Но, одно дело немцы, а другое поляки. Извечный враг.
— Я разговаривала как-то об этом с Анной.
— И что она?
— Грустно улыбается. Говорит, что знала об этом до того, как выходила замуж. Так что ничего нового для неё не случилось. Ожидаемо. Хотя неприятно.
Я промолчал. Надеюсь Маша не брякнет ничего такого. Да и вообще. На уроке их с десяток девочек самых голубых кровей. Уверен, что за глаза они именуют саму Марию «внучка рабыни». Двор — жесток, а дети ещё не научились скрывать свои мысли и льстиво улыбаться, держа нож за спиной.
— Получил письмо от Гёте.
— Любопытно. И что он? Всё ещё в своём Веймаре?
Киваю.
— Пока — да. Но, ищет место. Собрался в Италию. Заявил, что служба его герцогу Саксен-Веймарскому Карлу Августу окончена и он покидает свои посты в Тайном совете при герцоге, а также в военной комиссии и комиссии по дорогам. Ну, и пост руководителя серебряных рудников в Ильменау.
Лена даже остановилась, удивлённо посмотрев на меня.
— Ого! Что так? Девять лет был на службе у герцога, а тут такое!
— Не знаю. Не всё можно доверить бумаге. Но, факт есть факт — письмо он мне написал.
Леночка даже усмехнулась.
— И рассказал о желании поехать в Италию и «ищет место»? Зная твою тягу привечать такую яркую немецкую публику, вроде Канта или Шиллера? Или Моцарта того же? Наверняка ждёт от тебя предложения, от которого, как ты выражаешься, он не сможет отказаться? Ты ведь не отдашь его итальянцам?
— Ну, он не только поэт и писатель. Он толковый руководитель, ценный советник, и учёный.
— Да, я читала его трактаты по ботанике, анатомии и цвету. Толково пишет. Совсем не легковесно.
Киваю.
— Да. И, потом, я же — немец на секундочку. Как я могу толкового немца отдать макаронникам?
Улыбка, столь любимая мной.
— О, да, любишь ты немцев собирать вокруг себя. И куда его? В Кёниг? Или такая корова, как ты любишь выражаться, нужна самому?
— Да, предложу ему место в Петербурге. И не только книги писать. Пусть России послужит. Кёнигу пока хватит и Канта. Тем более что тот не хочет пока переезжать. Хотя и с благодарностью принял известие об избрании его членом Императорской Санкт-Петербургской Академии Наук. Но, пусть пока со своими идеями научного расизма поработает в Пруссии.
Мы с колясками покатили дальше по аллее парка.
— Но, Шиллер же согласился на переезд к нам?
— Любимая, а с чего бы ему было не соглашаться-то? У него были большие трудности с деньгами. Переезд в Россию и хорошо оплачиваемое место решают для него все вопросы.
САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. СМОЛЬНЫЙ СОБОР. 21 апреля 1785 года.
«Премудрость» — тянет дьякон.
«Сый благословен Христос Бог наш», — вторит ему священник.
«И сущим во гробех живот даровав», — подхватывает хор.
«Христос, воскресый из мертвых», — завершает священник вечерню.
— Воистину воскресе! — вторят прихожане.
Звучит здравица митрополиту Гавриилу и Императору, то есть мне. Подхваченное вроде бы искренне. Оно не удивительно: до страстной недели я Жалованные грамоты дворянам и городам даровал. Жирные такие грамоты. С правами, привилегиями, обязанностями. И с обещаниями на будущее. Народ понимает теперь, что я с февраля в Кабинете министров обсуждал. Им так кажется. Про крестьян там особо ничего нет. Так, намеки, мол я уважаю природные сословные привилегии и еще более туманное «право на участие со всем свободным народом Империи в обсуждении важнейших решений». Для дворян только добавлено что, мол, право «первейшее». Но, это право обещано «по воле и уложению Императора». Вот и настал момент им узнать каковы же эта воля и уложение.
Как принято все друг с другом похристосовались. Гавриил снова занял свою кафедру. Канон служб нынче не такой как в моё прежне время. Да и привык здесь народ к слову пастыря.
— Братья и сестры, христолюбивый народ русский, — начинает митрополит, явно учтя мои наставления, — наш возлюбленный Император, глава Церкви нашей, по Божественному научению определил в лето сие устройство страны нашей, даровал права сословиям, тем дал нам основные конституционные уложения.
Народ внимает. Здравица мне, да в Великий Понедельник. Да ещё я с женой на Царском месте. Тут даже если не преисполнился Праздником Великим на порядок бдеть и лицо держать в величайшем воодушевлении.
Прижимаю руку Лены, держащей меня за локоток.
— Всё будет хорошо, — шепчу одними губами.
Жена кивает. Но опаска начинает проступать через воодушевление. Лена не взволнована. Она просто боится того, что случится.
— Дабы урегулировать все основы жизни нашей, определить её будущность и все основные уложения Уложения, Государь Император, полный христианской любви и молитвами Церкви нашей исполненный, — продолжает Гавриил, — даровал сей Манифест в Конституции Российской завершение.
Народ ещё весь преисполнен Пасхой. Здесь большей частью «лучшие люди страны»: чиновники, дворяне, купечество. Много мещан. Но и казаки с крестьянами в заметном числе есть. Их здесь даже больше обычного — как бы не больше трети. В отличие от узнавшей о предстоящем пару месяцев назад Лены, митрополита Гавриила и может ещё десятка человек, они не знают о предстоящем им потрясении.
Гавриил раскрывает лежащую перед ним папку и торжественно провозглашает:
Наблюдаю за меняющимся настроением. Чистая публика пытается понять. Горожане в прежнем настроении. Крестьяне же даже начинают рты приоткрывать…
Народ вдохнул.
Половина благородных прихожан выдохнули с облегчением.
По глазам некоторых было видно как они намерены лихо такой куш промотать. Большинство же не были наивными. Утром они увидят в газетах условия этого возмещения. Оно щедрое. Но, деньги будет лежать все эти десять-пятнадцать лет с выплатой им равными долями и начислением на остаток трех-четырёх процентов… Лежащие на счётах можно безналично будет использовать частями для приобретения сельхозтехники, маслобоен, элеваторов, мельниц… и на приобретение акций промышленных предприятий, пароходных обществ и железных дорог. Понятно тоже частями и с пятигодичным запретом на продажу и заклад таких акций, а также любое иное их кроме как завещательное отчуждение.
Глаза благородий добреют.
Пробудившийся в некоторых дворянских глазах огонь затухает. Крестьяне задумываются. По сути ничего не меняется для нынешнего то поколения.