Владимир Андерсон – Душа вампира (страница 6)
Например, с Кэтрин оказалось проще всего, хотя вначале именно она предполагалась крепким орешком, но её просто подвело отношение к животным.
Натали, которую Густав недавно убил, оправдала ожидания, демонстрируя желание чересчур надеяться и опираться на незнакомого мужчину, веря каким-то «знакам» в своей судьбе, при это постоянно помня, о скольких она до этого вытерла ноги просто потому, что могла это безнаказанно сделать, и делала, получая непонятное для неё самой удовлетворение от собственной красоты.
Владимир Аркадьевич был опытный, но старый. Его не было необходимости ни «читать», ни выдумывать комбинации. Надо было просто дождаться его ошибки, как той, что образуется у любого, если долго не спать или делать всё самому. И главный его враг – усталость, никогда не покажется напрямую и не напомнит о себе. Такой враг всегда наготове, и потому всегда побеждает.
Единственная из последних, с кем можно было действовать по стандартам, так это Оксана. Но это просто повезло с алкоголем. Когда в деле участвует алкоголь, то нет уже места ни играющему человеку, ни ответственности за свои имидж и способность иметь правоту. Человек словно уходит в каменный век первобытных потребностей и возвращается оттуда, как из помойной ямы, не будучи уверенным не только в том, что его примут обратно, но и в том, заслуживает ли он этого сам.
«Запросы» на такой возврат Густав ожидал где-то днём или ближе к вечеру, но уж точно в этот день.
К пяти утра ирландец доехал до областного центра. Его дом располагался в густом лесу по дороге от коттеджного посёлка «Графская усадьба». Изначально он рассматривал возможность поселиться там, в элитной части, где дома стояли чуть ли не в лесу, разделяемые часто стоящими деревьями и отгороженные от другой части посёлка тремя прудами, но его слегка покоробил неминуемый факт соседства с людьми. Как-то будучи во Франции в первой половине 18-о века, он проживал в пригороде Парижа. Возможностей для соблазна при дворе было предостаточно, да и романтика того времени, была глубже и утончённей в своей сущности. Одна из его возлюбленных, оставшись с разбитым сердцем, не стала убивать себя дома ядом или топиться в Сене, а повесилась прямо напротив его дома и так, чтобы было хорошо видно всем. Разумеется, последствий для него не было, хотя через день родственники девушки, разобравшись в чём дело, и заявились к нему домой, намереваясь растерзать его и повесить на том же месте, где висела она. К тому времени Густав уже уехал, хорошо запомнив, что в его случае необходимо жить отдельно от всех или, хотя бы там, где соседи будут закрыты друг от друга бетонными стенами каменных джунглей.
В этот раз он выбрал первый вариант и был очень доволен: у него был свой дом с автономным энергоснабжением и водоочистительной системой, всего два этажа с 4-х метровыми потолками и окнами в пол так, что со второго этажа можно было смотреть в чащу леса глазами охотника. По краям от дома были расположены две пристройки. Собственно, именно они были важнейшей составляющей всего комплекса: первая представляла собой башню, верхний этаж которой достигал такой высоты, что из панорамных окон можно было видеть верхушки деревьев, уходящих вдаль будто зелёное море, колосящееся на ветру – такой вид навевал Густаву новые мысли, новые возможности. Кроме того, именно здесь приятнее всего было наслаждаться чужими страданиями, вспоминать верные шаги, достигнутые цели, а кромки деревьев словно соглашались с ним, кивая головами и подтверждая каждую мысль.
Вторая пристройка снаружи выглядела не больше, чем сарай, но это был всего лишь вход. Под землёй располагалось ещё 2 этажа, оба чёрных как ночь и напичканных всякой техникой. Минус второй этаж являл собой единую комнату с чёрным кожаным диваном честер в центре. Здесь хорошо было уединиться, когда для какого-то процесса просто требовалось подождать или придумать что-то новое, ведь именно подземелья давали самые изысканные и неординарные идеи и способы их реализации, и иногда даже удивляло, насколько большая разница в ходе мысли может быть только из-за того, где эта мысль зарождается – темнота делала мысль насыщеннее, свободнее и позволяла ей делать всё, что угодно.
А ещё этот бункер нужен был, чтобы лечиться, причём лечиться приходилось основательно… Головные боли. Когда это происходило, мозг просто раскалывался, и можно было сойти с ума. И это могло длиться один день или несколько подряд, или неделю, и когда это заканчивалось, соображать и думать над чем-то, вообще мыслить или передвигаться с места на место было сложно, словно надо было учиться этому заново.
Причина была в том же, в чём и потребность Густава, только наоборот. Он не мог жить без страданий других людей, объективно построенных на их собственной внутренней вине, но этих страданий не должно было быть слишком много. Как передозировка или отравление алкоголем, как переизбыток витаминов или аллергия на любимую еду, которой когда-то употреблял не в меру. И именно тогда, когда успехи Густава были не в меру, болеть начинало у него самого. Конечно, это не душа, и не пустота в груди, не безысходность и не потеря смысла жизни, но эта боль в голове становилась большей реальностью и естественностью, чем встающее по утрам Солнце или ледяной мороз для белого медведя.
Заметил он эту особенность своего организма остаточно давно: в 1648 году, когда в одной из немецких деревушек праздновали окончание Тридцатилетней войны, первого всеевропейского конфликта. Густав поочерёдно соблазнил и довёл до суицида восьмерых девушек всего за два дня – всеобщее ликование было настолько велико, что каждый хотел теперь счастья своего собственного, так что всё получалось куда проще и быстрее, нежели обычно. Через день у Густава стали появляться белые пятна в глазах, то есть с глазами было всё в порядке, только в том месте, куда они смотрели, было белое пятно. И странное ощущение слабости, как будто организм специально ослаб, собираясь сдаться перед недугом. Затем былые пятна прошли, и началась боль – казалось, что пришло время умирать, казалось, что явилась, наконец, кара, и всё закончится. И всё закончилось – закончилась боль, и Густав понял, что это лишь плата за жадность, за время, с которым надо считаться; что даже для него есть рамки и определённая черта. Теперь он хорошо это знал, правда не знал точные границы дозволенного – может, чьи-то страдания глубже, а, может, страдания от чужой смерти сильней, чем страдания от собственных потерь. Густав не знал, как это измерять, а иногда просто хотел бОльшего, оттого нарушал собственные запреты, страдая потом от пресыщения сам. На этот случай был бункер.
Поставив машину в гараж, встроенный в основное здание, Густав поднялся на второй этаж. Увидев свои новые ботинки от Карло Пазолини, он вспомнил, как ещё недавно на них лежал вечно ожидавший его щенок лабрадора, которого он вчера отдал не передержку Кэтрин. Это было первое животное, которое хоть какое-то время обитало в одном с ним помещении. Его отношение к животным было несколько иным, нежели к людям – животные всегда прямо показывают свои намерения, начисто лишившись понятий правда и неправда, имея лишь «данность», то есть «как есть»: любить, ненавидеть, нападать, защищаться, хотеть есть или спать, или, может быть, играть. Животные ничего не скрывают и всё показывают, причём только в той пропорции, в какой на самом деле испытывают. За этого ирландец их весьма уважал.
Пока этот щенок был в этом доме, он только и делал, что старался ему понравиться, и за всё время, что его не было, грыз только один, специально отведённый для этих целей ботинок, и не трогал ничего другого. Густав знал, каково животным в раннем возрасте, каково это, когда режутся зубы, их главное оружие, и как важно им, особенно в таком возрасте, не оставаться одним. Тем более, что этот каштанового цвета щенок женского пола – самый что ни на есть дружелюбный и не терпящий одиночества лабрадор.
За окном задул ветер, и ряд ветвей прошёлся у окон дома, словно поприветствовал вернувшегося хозяина.
Это движений деревьев тут же вернуло Густава в его размышления – «молчаливое большинство», сейчас это так называется. И это большинство сформировалось из того, что кругом все стали рефлексировать в общении, и выстраивать своей имидж в социуме; релятивизм в мировоззрении, тот самый релятивизм, когда под сомнение может быть поставлено абсолютно всё, даже то, что когда-то было поставлено как догма. А кроме того, игровая семантика, в которой любой смысл имеет игровое значение, которое нужно угадать, но при этом каждый может сделать это по-своему. И клиповая культура, в которой развитие познания идёт рука об руку с развитием оценочного мнения, тесно выстраиваемого множеством коротких роликов, красочных и быстроменяющихся.
Таким образом, «молчаливое большинство» выбрало 2 интересных пути своего бытия: либо возврат к конфессиональной культуре, в которой многие вещи приобретают снова яркие очертания, сформировав «подушку безопасности», либо возрождение этнокультурных традиций, в рамках которых будет не только приятно моделировать новое, но и с интересом и уважением смотреть на старое, что придаст уверенности и гордости за собственное «Я».