Владимир Андерсон – Душа вампира (страница 8)

 «Достойно», – кивнул Густав. Монолог собеседника его явно устроил в части ответа, и было видно, что этот ответ давно был сформирован, обдуман, скорректирован, но, возможно, подан кому-то к оценке в первый раз.

 «Так вот, мой отец, когда начинал заниматься контрабандой сырой нефти для Франко, тоже слышал достаточно о том, что его объёмы ничего не дадут, потому что имеют смысл только масштабные государственные объёмы, возможные только открытым путём, а он сказал, что значение имеет всё, что системно. И он оказался прав… Конечно, его достижения не покрывали всех потребностей, но этого хватало для выживания в тех условиях, особенно, когда его методы применили в разных направлениях».

 В этот раз ирландец ничего не ответил. И так было понятно, что он согласен с этим. Он только кивнул – его собеседник подкинул ему мыслей, относительно того, чего не хватает ему в целом. Как раз этой системности. То есть она была, конечно, на каком-то уровне, но это всё было основанное и выработанное эмпирическим путём, после ряда ошибок и заблуждений. Нельзя было усомниться в умении и способностях Густава манипулировать людьми и провоцировать нужные ситуации, но то работало по принципу каждого отдельно взятого случая – ни общей цели, ни какой-то связи во всём этом не было… А стоило сделать.

 Густав взглянул внутрь стакана – бурбон, лучезарная бурая жидкость, сладкая кукуруза. Когда-то это был просто самогон. Из Кентукки. Потом он стал кентуккским самогоном. Потом сезонным кентуккским самогоном из кентуккских дубовых бочек. Потом его назвали бурбон. Системность. Вот в чём причина того, что этот алкоголь стал бурбоном, а бормотуха из соседней Вирджинии осталась лишь одной «из».

 «Так значит США такие все из себя из-за системности. – утвердительно сказал ирландец. – А чем объясняется такая избирательность именно у них. С неба свалилась?»

 Винсент улыбнулся: «Если б с неба, дружище, то не прожила бы и дольше одного поколения… Это, конечно, всё привлекательно смотрится, когда что-то лучшее вроде как идёт откуда-то сверху, с непокорных, так сказать, вершин. А вот всё наоборот в этой жизни. Все достижения, все успехи, все невероятные свершения идут из ямы. Если тебе угодно – из выгребной ямы».

– О как!

– Именно так. – испанец ещё раз мило улыбнулся. – Откуда тебе берутся чемпионы по боксу: из Бруклина или из Диснейленда? Нобелевские лауреаты, в каких краях выросли и состоялись как личность, в пригороде Мальмё? Бизнесмены, которые с пустого места создают коммерческие империи, вышли из Брюсселя и Гамбурга? Нет. Эти люди в подавляющем своём большинстве родились и сформировались в какой-нибудь адской заднице, куда, образно говоря, и солнечный свет-то попадает, получив визу. Они там выросли и решили, что им нужно что-то большее, а потом просто вошли во вкус… Посмотри на биографии великих людей – это дорога смерти, а не спуск с Олимпа к людям для демонстрации».

– Неплохо. Даже очень. А Соединённые Штаты у тебя тут причём?

– Так, а ты посмотри в самое начало – это же страна отбросов. Когда они были колонией, туда ехали нищие, беглецы, уголовники, конечно, проститутки и просто неудачники по жизни. Чтобы начать новую жизнь… как ты видишь, у них это получилось. И по одной просто причине – они уже побывали на дне, чтобы уяснить одну простую и единственную вещь – на дне им не место. И ещё, как ты сейчас можешь увидеть, они уже сами определяют, где будет дно. Вот, откуда системность берётся.

– Из грязи в князи значит.

– Это русский фразеологизм. Но посмотри, даже в этом выражении есть что-то уничижительное. Русские вообще не любят такое. Им надо: родился в хоромах – там и живи, родился смердом – тяни лямку. Всю жизнь. Такой своеобразный добровольный фатализм. С одной стороны вроде как очень мрачно считать, что внизу так и останешься, а большая часть-то именно там. А с другой – душа-то спокойна. Ничего не решаешь, так помрёшь – и на небеса. Вся суть православия. На Западе даже думать о таком не будут. И если ты чего сам добился, то ты не «из грязи в князи», а ты selfmademan – человек, который сам себя сделал. И там это вызывает уважение, а не тихую зависть.

 Густав усмехнулся: «Да ты русофоб!» и залпом выпил бурбон.

 Винсент допивал уже четвёртый стакан: «Мне, если честно, и без разницы, как это называть. Людей не переделаешь, но можно научиться их лучше понимать, а точнее откуда-что в них берётся… И сейчас главный всеобщий, тренд – это быть в тренде… Заигранность человека играющего. Когда польза от игры переходит в самоцель. Изначально цель была найти себя в этой игре, быть собой… Но инструмент оказался настолько сладок, что заменил собой саму сущность этой игры. Не игра для тебя, а теперь уже ты для этой игры. Ты не в себе. Ты всегда в чём-то. В своей семье, или работе. Может быть, в друзьях. А, может, в Боге. Или в заботах. Даже если ты полный эгоист, ты не в себе, тогда ты в куче мелочей, которые для тебя: костюмах, машинах, или собственном лице. В чём угодно, но только не в себе. В себе быть не получится. Это уже будет клиника, сумасшедший дом… Если ты будешь в себе… Да и зачем тебе это. Ты же не центр Вселенной, даже если хочешь им быть. Ты не хочешь – тебе это просто кажется. Ты не понимаешь, что будет потом, для чего это тебе. А это глупое и неосознанное «так захотелось» только губит даже самые эгоцентричные личности. И губит не со стороны всех остальных, а со стороны себя. Когда сам начинаешь доказывать и обосновывать свои же поступки, придуманные не собой, но только собой и сделанные. Причём ладно бы доказывать это кому-то – ты будешь доказывать это себе, будто защищая факт своего существования. И чем сильнее ты это защитишь, тем меньше тебя останется на самом деле».

 Густав никогда не думал причинять этому человеку боль. Или смерть. И не то чтобы тот этого не заслуживал. Просто этот человек был отличным собеседником, чем-то похожим на него самого. Уничтожить его – тоже самое, что подтопить печку книгой со своим лицом на обложке: может и станет тепло, но книги потом хватать не будет, не говоря про то, что достаточно другого, более годящегося для этого материала, нежели структурированный объём умных мыслей, сохранённых на бумаге. И похоже, что Винсент сам понимал это: и не столько то, что ему ничего не угрожает, сколько то, насколько опасен его собеседник. И не сказать, что это как-то привлекало, но явно добавляло ко всему своего интереса, и хотелось рассказывать о таком, о каком обычно не хотелось даже думать.

 Самое большое сходство у них было в подходе. Они оба смотрели на людей, как будто со стороны. Обычно так смотрят на тех, кто не в твоей жизни, на тех, кто будто в новостях, на тех, кто тебя совсем не касается. Но они так смотрели на всех. Словно и как-то «своей» жизни у них нет, словно в ней просто никто не может быть.

 Всё же много больше силы в мягкости. Даже, когда это касается неодушевлённых предметов – не торопись, будь своевременным и естественным как вода в ручье, заполняющая огромное озеро или даже реку, переходящую в море. Естественное течение никогда не встречает никакого сопротивления, а если оно имеет дело с чем-то разумным, то это разумное считает своим долгом не то что не препятствовать, но и помогать этому. Такой оригинальный природный закон – сохранять и поддерживать естественное. Стоит лишь притвориться этим естественным, и можно считать себя победителем. Кем бы ты ни был: человеком, государством, системой или алкогольным напитком. Может, даже насекомым – как лже-королева у муравьёв, которая только притворяется королевой, но не выполняет ни одной её функции, и муравьи будут кормить её и охранять, делать всё, что необходимо, чтобы она жила, а взамен не получат ничего. И всё это лишь из-за того, что она естественна, естественно заняла пусть даже совсем не своё и не предназначенное для неё место.

 Тут Густаву стало необходимо поговорить о самом что ни на есть неестественном, что бывает в людях – их желании расставаться с жизнью по собственной воле. Необходимость поговорить о самоубийстве. И такое впечатление, что Винсент знал про суицид столько, словно сам совершал его не раз, а потом возвращался и писал мемуары: «Знаешь, есть такое понятие в мире как суицидальный туризм… Ну, в одних странах право на эвтаназию есть, в других – нет. Вот можно так приехать туда, где есть, ну, и сделать, что хотел… Ну, правда, ведь не так важно, где умрёшь. А тут ведь ещё и специалисты подходящие есть… Методы… Всё, что нужно».

 «В каких же краях так промышляют? Не в Швейцарии случаем? Там ведь самоубийц со всей страны можно в сборную собирать…» – Густав налил себе ещё порцию бурбона в стакан.

– Да и там. Даже не знаю, откуда это началось. Но там есть. Многие и против были, и референдум устраивали. Но ничего не изменилось. Так сказать, право каждого себя на тот свет отправить. Не поймут только сами, чьё тогда право помогать в этом. Мрачноватенько, конечно… Но в Мексике-то даже и не думали ничего запрещать. Там, собственно, и о технологии не очень заботятся. Ну сервис, он и в Африке сервис, только вот, как всегда, разумный… Они там таблетками себя травят. Как сильное снотворное – заснёшь и не проснёшься потом. Словно и не умираешь, а засыпаешь просто. Пенобарбитал. Только вот за качеством в Мексике не следят. Мертвый же всё равно потом отзыв не напишет. И переделывать не попросит. А то, что он не просто заснул, а ещё и задыхался в конвульсиях перед этим… жадно глотал воздух, искал побольше, карабкался с того света… на самом-то деле пытался выжить, до этого так стремившись умереть… Это ж ведь никто уже не расскажет… – Винсент отхлебнул ещё виски, потом посмотрел на стакан – большой крепкий стакана, словно глыба лунного льда, никогда не бывавшая в своей сущности ничем иным. – Знаешь есть ещё такие знаковые места, например, высотные сооружения, с которых, условно говоря, любят сбрасываться. Ну вот, в Великом Новгороде это была башня из стальных балок на набережной у Драматического театра. Немного апокалиптическое место. Так вот после нескольких случаев её просто демонтировали. В-общем-то логично… А вот со знаменитым висячим мостом в Сан-Франциско так не сделаешь. Так там до сих пор и прыгают. К чему я это, собственно… Один из таких выжил. Ну, неудавшийся самоубийца. И потом он сказал, что когда ты уже прыгнул, то моментом в то время, что ты летишь, понимаешь, что все твои проблемы решаемы. Кроме одной. Что ты уже летишь с моста… – Винсент замолчал, снова посмотрел на стакан, снова приложился виски. Да, он явно знал про суицид столько, сколько вообще позволяло знать человеческому разуму.