Владарг Дельсат – Принятие (страница 3)

***

Новый год проходит незаметно, потому что я больше лежу. Оттого, что я упала о стенку, во мне что-то сломалось, и почти до самой школы надо лежать. Зато мамочка расколдовалась! Она снова добрая, улыбается и даже, кажется, не сердится на меня. Хотя мне почему-то немного страшно, когда она улыбается, но я не показываю этого, чтобы не обидеть мамочку.

Моя новая школа находится немного ближе, чем предыдущая, она иначе называется, но мне неважно, какое название у нее. Папа все равно возит меня в школу на машине, потому что он меня любит. Мама меня тоже любит, наверное… Нет, точно любит, она же мама, только иногда почему-то страшно становится после того раза.

Машина останавливается, но папа не просто высаживает меня, а идет со мной в школу. Утром он раньше просто высаживал, а в класс приходил, чтобы забрать. Не знаю, почему так, но сегодня он меня ведет за руку, а я оглядываюсь по сторонам. Школа выглядит новой, здесь почти нет ступенек, что меня радует. Я на ступеньках задыхаюсь, и приходится останавливаться, чтобы не уснуть и не запачкать платье.

Он стучит в какую-то дверь, я не вижу, что на ней написано, потому что высоко, и заводит меня внутрь. Там тетенька обнаруживается, она мне сразу улыбается, но не зло, а как-то по-доброму. Мне не становится холодно от ее улыбки – я так определяю, когда человек хочет улыбнуться, а когда хочет что-то плохое сделать.

– Вот и наша Аленушка, – радостно говорит эта тетя. – Очень хорошо, что ты пришла! Пойдем, я познакомлю тебя с классом…

Она встает из-за стола, за которым сидела, и протягивает мне руку. Я, чуть помедлив, беру ее руку и прощаюсь с папочкой, а тетя говорит, что все будет хорошо. Папа кивает и уходит, а я иду в свой новый класс. Я помню, что волноваться и плакать мне вредно, но оно само волнуется как-то. Мы идем по коридору не очень быстро, а тетя рассказывает мне о школе. Это очень интересно, потому что она необычная, эта школа… Но вот некоторые слова я не понимаю просто.

– Вот и твой класс, Аленушка, – мягко говорит эта тетя.

Она заводит меня внутрь. Там сидят дети. Некоторые смотрят на нее со страхом, а другие… никак не смотрят. И вот эта тетя говорит, что я после операции на сердце и она надеется, что меня никто обижать не будет. У нее голос при этом злым становится, и мне даже страшно немножко делается. Но потом я сажусь за первую парту, вытаскиваю пенал, учебник и тетрадь. Надо учиться, чтобы радовать мамочку.

– Здравствуйте, дети, – в класс входит другая тетенька. Она сразу видит меня, улыбается, но не по-доброму, а как будто ее заставили. – Меня зовут Венера Михайловна, а ты у нас Аленушка, да?

– Здравствуйте, – говорю я, кивнув и встав, потому что нужно стоя приветствовать учителя, меня этому в предыдущей школе научили.

– Садись, пожалуйста, – просит она меня.

Я сажусь, и начинается урок. Я к нему, конечно, готова, поэтому тяну руку каждый раз, когда Венера Михайловна спрашивает что-то. Она меня спрашивает и хвалит потом за ответ, а следом и к доске вызывает. Я вижу глаза одноклассников, и кажется мне, что они благодарны за что-то. А за что, я не понимаю, поэтому не думаю об этом. За уроком наступает перемена, но я не бегу на нее, потому что привыкла же.

– А ты не идешь играть? – интересуется учительница, подойдя ко мне.

– Нет, – улыбаюсь я. – Я лучше повторю, потому что я целый месяц пропустила, а нужно же хорошо учиться, чтобы радовать мамочку и папочку.

Она объясняет, что перемена для отдыха, а я папу цитирую, ну, когда он говорит, что лучший отдых – это чем-то другим заняться, вот я и занимаюсь. Венера Михайловна хвалит меня, повторяет, что я хорошая девочка, и уходит куда-то. А я беру учебник и читаю его, чтобы к следующему уроку подготовиться. Тут ко мне подходит девочка из класса и вдруг говорит:

– Спасибо тебе, – она замолкает, будто слезы давит. – Ты сегодня многих спасла.

– Как это? – не понимаю я.

И тут она рассказывает, что многих дома за оценки наказывают, а учительнице нравится, когда плачут. Я вызывалась постоянно отвечать, и поэтому других не спросили. Тут я понимаю, что эта школа от других не отличается и ко мне учителя добрые ненадолго. Хотя, может быть, папочка всех просто напугал, и все. Но мое дело учиться, а не думать о том, почему что-то происходит. Я просто знакомлюсь с девочкой, ее зовут Лера. Она ничем не болеет, но очень боится своего папу. Наверное, Лера не любит учиться, поэтому ее ругают и часто заставляют думать над своим поведением.

После уроков за мной приезжает папочка. Он внимательно смотрит на учительницу, она почему-то его пугается, но улыбается все равно. Папа спрашивает обо мне, ну как у меня получается. Венера Михайловна в ответ хвалит меня, на что папа кивает и забирает меня домой. Он мне говорит, что я очень хорошая девочка и большая молодчина, а я улыбаюсь от папиной похвалы, потому что приятно.

– Мы заедем в одно место, – говорит мне папочка. – Ты посидишь тихо, а я с пацанами перетру.

Это значит, что у папы разговор по работе. В папины разговоры лезть нельзя, потому что я все равно ничего не понимаю, хотя рабочий папин язык уже понимаю за столько лет. Но ему знать не нужно, что я понимаю, потому что он тогда меня с собой брать перестанет, а мне хочется… И боязно немного без него домой.

Мы приезжаем к ресторану, папа вынимает меня из своей большой машины и ведет внутрь. Сейчас мне дадут обед и тортик обязательно. Я буду есть и притворяться глухонемой, но всё, конечно же, услышу. Ресторан явно дорогой, поэтому тут может быть проверка – как я себя вести умею. Но это не страшно, потому что меня правильно себя вести учила одна тетенька, только по пальцам била больно, когда я ошибалась. Но я больше не ошибаюсь, потому что я хорошая девочка.

Так и случается: мне приносят рыбку с соусом, но вилки для нее нет, поэтому я прошу дядю официанта правильную принести, потому что эта для мяса. Он улыбается и приносит, а я начинаю кушать. Медленно и осторожно, чтобы не запачкаться. Ну и слушаю, что вокруг говорят.

– Нехорошо пахнет, – говорит дядя Серый, он папин друг. – Могут зачистить под шумок.

– Не бзди, – коротко отвечает папочка. – Не будет никакого шухера, батоном кидаться дурных нет.

Это они не о еде говорят, а о своей работе. Ну я для себя перевожу те слова, которые знаю, а которые не знаю, они так остаются, поэтому мне это и слышится. Я понимаю, что ничего интересного они не скажут, а будут о работе говорить и решать, кого почистить, а кого надо заставить помыться… Замочить – это же помыться, правильно?

Страшный день

Я рассказываю о произошедшем за день и чувствую, что Арху не нравится мой рассказ, как и училке в школе, поэтому замолкаю, сразу поинтересовавшись, а почему ему не нравится.

– Скажи, дитя, ты хотела, чтобы мама была обычной? – интересуется он в ответ.

– Очень! – честно отвечаю ему. Ну кто же не хочет?

– При этом ты ей не веришь… – вот тут Арх не спрашивает, он будто сам с собой рассуждает.

– Учитель! – восклицает Краха. – Вы хотите сказать, мир созданный?

– Похоже, – кивает он, сделав щупальцами странное движение. – И юная творец его меняет. Юная, травмированная матерью…

Я не очень понимаю, что он имеет в виду, но тут Краха берет меня в свои щупальца, качает в них и начинает рассказывать, что я самая хорошая и милая девочка, поэтому только добрые вещи должна постараться думать. Я говорю, что постараюсь. Арх рассказывает, что я могу немного влиять на то, что меня окружает, поэтому, если я хочу чего-то хорошего, то нужно о хорошем думать.

– Я попробую, – обещаю ему, хотя не знаю, как это сделать.

Мне почему-то кажется, что они хотят сказать что-то важное, но я просто не понимаю… И не знаю, как понять, а уже пора просыпаться, потому что в школу ехать нужно. У нас сегодня две контрольные, а потом папочка меня заберет на работу к себе. Он собирается кого-то разбирать, наверное, конструктор? Жалко, что я девочка и конструктор мне не положен.

Я открываю глаза, еще желая остаться там, но осознаю, что нужно вставать. А еще у меня ощущение внутри неприятное какое-то. Я вспоминаю, что надо думать о хорошем, и начинаю представлять все вокруг конфетами. Одеваюсь, умываюсь и представляю изо всех сил, но тут мимо проходит мама, как будто не видит меня. И от этого внутри холодно становится. Я забываю представлять все конфетами, а просто стараюсь не бояться.

– Встала? – интересуется папа, кивая мне. – Отлично, иди поешь, а потом поедем.

– Да, папочка, – отвечаю я, идя на кухню.

На завтрак у меня два бутерброда и какао, это значит – папа завтрак делал, потому что мама кашу бы дала. Но это же неважно, кто завтрак приготовил, правильно? Я ем, еще раз попытавшись думать обо всем хорошо, но почему-то не получается. Как будто что-то большое и темное надвигается, поэтому мне просто страшно становится. Хочется, чтобы этого не было, а еще – чтобы все по-старому было, но я не знаю, как можно сделать, чтобы… ну…

После завтрака я беру портфель и иду за папочкой. Нас лифт ждет и гараж подземный, а потом мы поедем уже. Папа устраивает меня в специальное детское кресло, потом садится за руль, и мы уже едем. Я пытаюсь понять, почему мне страшно, и не могу. Это страшное точно не в школе, но оно будто большая резинка, желающая меня стереть, как-то так я его ощущаю. Только посоветоваться не с кем, потому что папа мои фантазии не любит, а мама… В школе я советоваться ни с кем не буду, это неправильно.