Владарг Дельсат – Принятие (страница 2)

– Ну, я, наверное, умерла, – объясняю ему. – Потому что четверку получила.

– Ты совершенно точно не умерла, юный творец, – я чувствую, что он улыбается, этот людь. – Расскажи нам, что такое «четверка» и почему ты думаешь, что умерла?

– Меня зовут Аленушка, и я была хорошей девочкой, – тут я всхлипываю, потому что жалко же, что я теперь нехорошая.

Они меня расспрашивают о том, почему я себя считаю нехорошей, и об оценке еще, а потом тот первый людь говорит, что я его могу называть Арх, потому что он слишком сложно для маленьких девочек зовется. Я киваю и отвечаю, что мне очень приятно, ну и дальше рассказываю.

– Получается, дитя запугали? – удивляется другой людь. Он девочка, я чувствую.

– Получается, Краха, – делает щупальцами какое-то движение Арх. – И она настолько не хотела оказаться средь людей, что пробилась к нам.

Он говорит, что они живут в совсем другом мире, поэтому мне не надо бояться. Я соглашаюсь не бояться – он же большой, значит, лучше знает. И вот рассказывает он мне, что я творец, значит, могу миры творить и менять еще, если меня научить, а пока не могу, потому что маленькая. Зато могу видеть другие миры во сне. И вот тут они начинают меня учить, как это делать.

– Ты будешь приходить к нам во сне, – это Арх объясняет. Он учитель, только очень добрый, а не как у нас. – Мы тебя научим всему, что знаем, договорились?

– Договорились, – киваю я, хотя мне очень не хочется возвращаться туда, где мама, потому что больно же будет. Но, наверное, уже надо.

– Тебе пора просыпаться, – произносит он, погладив меня по голове. Я в первый момент сжимаюсь, а потом улыбаюсь, потому что это приятно, оказывается.

Перед моими глазами опять звездочки, они становятся бледнее, и вот я уже слышу тонкий писк. Открываю глаза, обнаружив себя в белой комнате, но мне очень тяжело шевелиться, и еще больно в груди. В комнату входит тетенька, она в зеленое нечто одета, я пока еще не могу разглядеть, во что именно.

– Проснулась, слава Богу, – радуется эта тетенька, а потом очень ласково со мной говорить начинает. – У тебя сердечко разболелось, поэтому его прооперировали, понимаешь?

– Значит, я не умерла? – удивляюсь я.

– Ты почти, – признается она. – Но уже все хорошо. Вот полежишь у нас, подлечишься и будешь снова бегать и играть.

Я останавливаю себя, чтобы не сказать… Ну, что я не бегаю и не играю, потому что мне учиться надо. Потом тетенька становится вдруг злой и страшной. Она говорит, что сейчас маму мою позовет, а мне от этого жутко становится, и я засыпаю. Наверное, я сразу же просыпаюсь, потому что вижу папочку, а мамочки нет. Значит, пока можно еще чуть-чуть хорошей девочкой побыть.

– Чего ты так испугалась, малышка? – с тревогой спрашивает меня папочка, а я решаюсь признаться, потому что все равно узнают и только хуже будет.

– Четверка… – шепчу я, зажмурившись.

– Никакая оценка не стоит твоей жизни, Аленка, – качает папа головой, а потом обещает поговорить с мамой.

Он сидит со мной все время, рассказывая, что теперь все точно будет хорошо. Но я же понимаю… Я же перестала быть хорошей из-за четверки, поэтому ничего хорошего уже не будет. Но хоть немножко еще не думать о том, что случится, мне можно, поэтому я наслаждаюсь, ну а то, что грудь болит – это не страшно, это я перетерплю.

Больное сердце

Ой, у меня такие новости! Оказывается, я хорошая девочка, потому что оценку мне неправильно поставили! Папа во всем разобрался, учительнице сделали а-та-та и исправили мою оценку, а потом меня в другую школу переведут, чтобы злюка-училка не отомстила. А еще оказалось, что у меня сердце остановилось, когда я увидела четверку, и от этого всей школе не очень весело, но мне уже все равно, потому что меня переводят туда, где и нездоровые дети есть. Это называется «инклюзивная» школа. За мной там первое время присматривать будут, вот только мама…

На людях мама показывает, что любит меня, но, когда никто не видит, смотрит так, как будто у нее животик болит, и мне от этого очень хныкательно. Но думать о том, что мама меня разлюбила из-за неправильной четверки, я себе запрещаю. Тут еще оказывается, что на физкультуру мне нельзя совсем, что огорчает, – потому что как же оценки?

– Не будет у тебя оценки по физкультуре, – объясняет папа. – Это как пятерка в уме, понимаешь?

– То есть она будет, но не написанная? – удивляюсь я. – Тогда хорошо, я согласна тогда.

– Вот и умница, – гладит он меня по голове. – На Новый год тебя уже выпишут…

– Ура! – радуюсь я, хотя знаю, что поиграть в снегу мне будет пока нельзя, но я перетерплю, потому что главное же – дома. С папой я ничего не боюсь, даже мамы.

Каждую ночь я бываю в той комнате, рассказывая новым друзьям о том, как живу. Они за меня радуются, а потом учат еще. Я не очень понимаю, что такое «разные миры», но тот людь, который Арх, очень терпеливый. Еще мне рассказывают о математике, потому что она во всех мирах почти одинаковая, отличаются только основания – ну это когда циферка становится нулем. Это очень интересно и просто сказочно!

– Ты говоришь, твоя мама смотрит необычно? – спрашивает меня Краха. Это девочка там, которая, наверное, тетя, ведь я не знаю, сколько им лет. Она очень умная, поэтому, я думаю, тетя, но я ее все равно по имени называю, потому что она так сказала.

– Ну, как будто у нее животик болит и скоро вырвет, – объясняю я.

– Брезгливость это называется у людей, – объясняет Арх, а потом гладит меня щупальцем по голове и продолжает: – Среди содружества миров есть и люди, подобные тебе, но приглашать мы их не стали, чтобы не пугать такую хорошую девочку.

– Спасибо, – улыбаюсь я ему. – Мне очень спокойно с вами и совсем не страшно, что заставите думать над своим поведением.

Тут они просят рассказать, что я имею в виду. Я рассказываю и показываю еще, потому что им непонятно. А меня в ответ Краха на руки берет. Ну щупальцами, но все равно понятно, что на руки. Она еще раз спрашивает, правда ли, что мама так делает, а я киваю, не понимая, что тут такого. Обычное же дело, только коленки болят, ну и потом долго тоже не успокаиваются, но это же для меня делается, чтобы я хорошей оставалась!

– Дикий мир получается, учитель? – интересуется у Арха она, на что тот согласно щупальца поднимает.

– Надо учить ее переходу, – отвечает он девочке, которая, наверное, тетя. – А то может случиться стихийный, и кто знает…

Краха соглашается, поэтому мне начинают рассказывать, как правильно уйти, если совсем плохо станет. Но мне же не плохо, мне обычно, я даже и не беспокоюсь, хотя немного страшно от мысли, как мама меня накажет за то, что я не в школу хожу, а в больнице. Но я все-таки надеюсь, что никак, потому что я уже наказанная, наверное, и четверка была не взаправду…

Я просыпаюсь, и тут оказывается, что нам можно ехать домой. Я прощаюсь с докторами, которые меня спасли, и с тетеньками-медсестрами, которые очень добрыми были, а потом уже хочу встать, но папа не разрешает. Он меня на руках носит, чтобы я не переутомилась. Ну так папа говорит, а как правильно, я не знаю. Но если папа говорит, значит, так правильно?

Ходить мне немного тяжело, но я гуляю с папой, а мама со мной гулять не хочет. Она очень занятая, поэтому у нее не было времени ко мне в больницу приехать. Хотя в первый раз мне же сказали, что маму позовут? Не помню, но лучше я буду думать, что маме просто некогда было, потому что представить, что она не хотела, мне хныкательно. А плакать пока нельзя, так доктор сказал.

Елочка дома уже очень красивая стоит, а мамочка с папочкой часто спорят. Я слышу, как они спорят, но сижу тихо-тихо, чтобы им не мешать. Я же хорошая девочка, потому не должна лезть в спор, хоть мне от него очень страшно почему-то становится, просто так страшно, что в туалет хочется. И приходится красться в туалет, чтобы не замочиться.

Наверное, надо было потерпеть. Это я понимаю, когда выхожу из туалета. Мамочка такая страшная по коридору идет, а потом видит меня и становится Бабой Ягой – злющей-презлющей. Просто очень злой, у нее даже глаза, по-моему, красным огнем загораются. Она говорит плохое слово, которое нельзя повторять, а потом я вдруг лечу и ударяюсь об стенку. Это так неожиданно, очень больно и совершенно непонятно, что случилось. Но подумать я не успеваю, потому что засыпаю, не совсем, а так, как будто свет просто выключили, и все.

Я просыпаюсь в папиных руках. Он меня обнимает, а я, кажется, на кровати своей лежу. Раскрыв глаза, я оглядываюсь, уже желая спросить, но тут сильно начинает голова болеть, поэтому я молчу. Папа же гладит меня и говорит, что я его самая любимая девочка. От этого очень тепло на душе становится, наверное, еще потому, что я маму не вижу.

– Папочка, а мамочку заколдовали? – тихо спрашиваю я его. – Она такая страшная была, как Баба Яга.

– Заколдовали, – кивает папа, гладя меня по волосам, отчего голова почти не болит. Ну я просто представляю, что от этого. – Папа маму расколдует, не бойся, – улыбается он. – Вот заблокирует ей карту, и мама у нас вмиг расколдуется.

Я слышу в его голосе угрозу, но она, кажется, не на меня направлена. Стараясь не испугаться, я наслаждаюсь папиной лаской, потому что мамочка же заколдованная пока, значит, не надо к ней лезть. Папа рассказывает, что впереди у нас Новый год, он хотел нас отвезти в горы, но не получится, потому что у меня сердечко полностью не выздоровело и ему плохо будет. А еще папа говорит, что я очень хорошая девочка и он меня очень любит. Я его тоже очень люблю, очень-очень просто!