Владарг Дельсат – Принятие (страница 5)

Я папу таким злым еще ни разу не видела, но мне сейчас не просто страшно, а жутко. Черная туча уже совсем рядом, чтобы задушить меня. Она касается меня своими отростками, отчего мне очень холодно делается. Я закрываю глаза от страха, ощущая себя так, как будто какой-то монстр страшный уже готов в меня вцепиться. И в этот самый момент я слышу громкий хлопок, потом папин крик, а следом мне кажется, что все вокруг взрывается. Мне становится очень больно, и я, кажется, умираю.

Почти одна

Я плачу в щупальцах Крахи, а вокруг стоят другие ученики, с сочувствием глядя на меня. Просто сказать ничего не могу, потому что сначала даже двигаться от страха не могла, а потом больно очень стало. Я не знаю, что происходит и что сейчас будет. Арх показывает щупальцами, что ему тоже непонятно.

– Твое тело живо, – произносит он наконец. – Но произошедшее выбило твое сознание сюда. Возможно, ты повреждена, тогда тебе нужно будет вернуться.

– Там страшно очень, – сквозь слезы объясняю я. – Просто невозможно как!

– Если не вернешься, то просто исчезнешь, – объясняет мне другой дяденька. – Ты не можешь долго быть без своего тела.

– Но я… – и я понимаю, что он прав, потому что если я умру, то совсем умру. – Можно мне еще чуточку здесь побыть? – спрашиваю я.

– Можно, – отвечает Арх. – Вот, творцы, что бывает в диких мирах, особенно в созданных. Творец в своем мире почти всемогущ, но только в своем. В чужом он становится другом, если второй обладает разумом, или добычей, если нет.

– Мы можем что-то сделать? – тихо спрашивает его Краха.

– Ищем, – коротко отвечает учитель.

Они начинают рассказывать мне об «управляемом переходе». Так называется, когда хочешь убежать, но, оказывается, просто куда угодно не убежишь, нужно сосредотачиваться и специальные действия со-вер-шать. Ну так Арх говорит, а я никак не могу в себя прийти. И еще мне кажется, будто все хорошее в моей жизни закончилось, но разве так может быть?

В этот самый момент мне становится больно. Меня как будто током бьют, отчего я всхлипываю. Краха гладит меня, говоря, что они обязательно найдут меня и как помочь тоже, а пока мне важно держаться, что бы ни случилось. Но мне не хочется держаться, я тут остаться хочу. Арх поднимает одно щупальце – он так прощается, и в этот самый момент я просыпаюсь.

– Есть пульс, – слышу я спокойный незнакомый голос. – Завелась, малышка.

– Где я? – пытаюсь спросить, но у меня отчего-то не получается.

– Ты в больнице, не надо нервничать, тебе вредно, – продолжает свою речь все тот же дядя, потому что голос такой. – Сейчас ты еще поспишь, а потом мы поговорим, – и уже кому-то другому командует. – Давай на стол!

На стол? Меня, получается, хотят съесть? Но я не хочу! Я невкусная и вообще вредная! Я пытаюсь это сказать, даже что-то хриплю, и тут чувствую чье-то дыхание и руку еще. Меня, похоже, гладят, а я все прошу не есть меня.

– Кто ребенка так запугал, хотел бы я знать? – спрашивает кого-то дядя, а потом начинает объяснять, что операция нужна, поэтому я посплю, но есть меня не будут.

Слово «операция» мне знакомо, мне сердечко совсем недавно же оперировали, поэтому я только киваю и закрываю глаза. Мне очень хочется оказаться у Арха, чтобы рассказать, что я не умерла, но пока у меня не получается. Я чувствую, что меня перекладывают, отчего очень сильно простреливает болью ноги, так сильно, что я сразу же оказываюсь в уже знакомой комнате, закричав. Меня сразу же подхватывают теплые щупальца Крахи и прижимают к ней. Она успокаивает меня, так что через некоторое время я могу уже рассказать, что произошло.

– Сначала меня хотели на стол, но я очень попросила, и кушать не стали, – объясняю я, как поняла сама, а у Арха все три глаза становятся большими-пребольшими. – И сейчас мне что-то оперировать будут. Это когда режут и зашивают.

– Дикость какая… – шепчет Краха, гладя меня по голове. – Учитель, мы не можем нащупать след?

– Пока нет, – вздыхает он. Ну он не по-настоящему вздыхает, а щупальцами такое движение делает. – Но мы можем показать малышке, как выглядят звездолеты. Возможно, она сможет шагнуть туда, где они есть, а звездолеты – это…

– Развитые расы, – заканчивает за него дядя, который школьник, кажется.

И вот тут становится интересно – мне показывают разные картинки, на которых и диски, и иглы такие вытянутые, и еще что-то… Рассматривать их очень интересно, а Арх говорит мне, что, когда получится этот самый «переход», надо будет стремиться туда, где есть хоть один такой… звездолет. Ну, как на картинке, и тогда меня проще найти будет.

Это все похоже на сказку, потому что очень много новых слов я слышу, хоть и не все понимаю. А еще я спрашиваю его, почему он думает, что у меня получится? И вот тогда Арх рассказывает мне, что есть такой дар – творца. Можно самой делать какие-то «миры», а можно еще по ним путешествовать, и вот этот самый дар – он очень важный, но ищут они меня не поэтому, а потому что «чужих детей не бывает». Вот эту фразу я не понимаю, но послушно киваю. Хотя мне все равно кажется, что я во сне просто в сказку попадаю.

– Тебе нужно быть сильной, – всхлипывает Краха, когда я рассказываю, почему у них быстро оказалась. – Наверное, у тебя изранены ножки, а дикие… Кто знает, как они относятся…

Этого я тоже пока не понимаю, но киваю, потому что я же послушная девочка. Она говорит, что я очень хорошая девочка, и это мне очень нравится, да так, что просыпаться совсем не хочется. Наверное, я понимаю, что если меня поранило, то с папой все плохо может быть. Ну, он заболеть может надолго, а если мама меня не любит, то может заставить думать над своим поведением, хотя я ничего плохого не сделала же.

Мне так не хочется уходить, потому что я боюсь того, что меня ждет там. Я боюсь того, что папа заболел, что мама может теперь со мной что угодно сделать, а еще мне страшно от той самой тучи. Я не знаю, что случилось, только боль помню, но она недолго была, потому что я тут оказалась. Наверное, меня сейчас пытаются починить доктора, чтобы я снова могла бегать, но мне все равно страшно.

– Помни, у тебя есть я, – тихо произносит Краха. – Даже если будет очень плохо, я у тебя есть. И еще твой дар, только тебе в него надо поверить.

Я понимаю: если не веришь в чудо, оно не случится, но даже не знаю, как объяснить свои ощущения, а Краха меня просто гладит. Она что-то знает или чувствует, но не может почему-то сказать. Я же страшусь, кажется, просто мысли о том, что с папочкой что-то случилось, потому что я же тогда одна останусь. Ну, с мамой, конечно, но все равно… Странно, а почему я не помню ни бабушек, ни дедушек? Этот вопрос меня отвлекает от страха и, пока меня держат в щупальцах, я не пугаюсь ничего.

Возвращаться все равно придется, я осознаю это, но мне так не хочется…

***

Мне кажется, я живу только во сне, где меня обнимают щупальца Крахи. Здесь же, в больнице, со мной постоянно боль – очень ножки болят, но что с ними, я даже увидеть не могу, потому что очень слабая. На мои вопросы не отвечают, ничего совсем не говорят, только уколы делают, от которых меньше больно и спать хочется. Доктора как будто чего-то ждут, но непонятно чего. Наконец через много-много дней приходит мама. Она смотрит на меня так, как будто ее прямо тут вырвет, но не разговаривает.

– Мама! Мамочка! Что случилось? Где папа? – спрашиваю я ее, а она сразу злой становится, как Баба Яга.

– Сдох твой папашка, а ты безногая калека! – выплевывает она, делая такое движение, как будто хочет меня ударить. – Это ты во всем виновата! Дрянная, поганая девчонка! Ты! Всю жизнь мне изгадила! Будь ты проклята!

Мама быстро уходит, а я даже сначала не понимаю, что она сказала. Я замираю, пытаясь осознать, но не могу, и еще что-то тонко пищит. Прибегают врачи, начиная что-то со мной делать, а я все слышу злой бабаежкин голос тети, которая просто не может быть моей мамой. Наверное, это кто-то на нее похожий? Но доктора говорят между собой, поэтому я решаюсь спросить:

– Папа… папы больше не будет? – я всхлипываю, потому что очень боюсь произнести слово «умер».

– Да, Алена, – кивает незнакомый доктор, одетый в зеленый костюм. – Твоего папы больше нет, но о тебе будет кому позаботиться.

Мне кажется, на меня падает потолок палаты, где я лежу; я вскрикиваю и засыпаю, чтобы вновь оказаться там, где меня обнимают Арх и Краха. И только в привычных уже теплых щупальцах я горько плачу. Я не хочу понимать услышанное и принимать не хочу, но меня вряд ли кто-то спросит. Так бы и убежала от всех людей в сон, жаль, что этого сделать нельзя.

– Повтори, пожалуйста, что сказала тебе ма… похожая на маму особь, – просит меня Арх, и я послушно повторяю.

Я повторяю, надеясь на то, что мне все показалось, привиделось, но щупальца его опадают, и я уже знаю, что это значит – учитель грустит. И все вокруг меня грустят, потому что это правда. Я осознаю, что это правда, и опять плачу, просто не желая возвращаться туда, где уже точно никому не нужна, ведь мама меня… ведь она…

– Нам надо учить малышку выживать во враждебном мире, – вздыхает Арх. – Безумно тяжело видеть это и не мочь вмешаться.

– Учитель, получается, что в том мире… – начинает Краха.

– Да, – кивает он, согласно взмахнув тем щупальцем, что справа. – Нарушение основных законов.