Владарг Дельсат – Дорога домой (страница 4)

— Становись! — подтверждением моих мыслей звучит команда товарища «капитана». Кто знает, какое у него звание на самом деле…

Мы, разумеется, выстраиваемся, два расчёта. Я первый номер в первом расчёте, то есть наводчик по азимуту. Моё место справа, а слева второй наводчик — вертикальный. Вот он может исполнять функции командира, если того нет. Сейчас мы это показывать не будем, смысла в том нет просто.

— Товарищи, в целях повышения боевой грамотности и как заключительное испытание сегодня у нас стрельба по конусу, — сообщает наставник, не обращая внимания на вторую зенитку. — Расчёт, к орудию! — командует он.

Р-раз — и я на своем месте. Командир орудия запрашивает параметры цели, выставляя их на прицеле, заряжающий вставляет обойму. Я-то думала, что пушка сразу стреляет, как патроны получит, но оказывается, у нас есть педали. Поэтому параметры цели выставляет командир, а стреляют наводчики одновременно. Автоматика прицела показывает, где цель будет, хотя по конусу можно и просто по «трассе» стрелять, нет там ничего хитрого.

По небу, меж тем, плывёт беспилотный аппарат, таща за собой действительно конус, который надо сбить, насколько я понимаю. Однако патроны у нас часто холостые, потому будем только изображать, не в первый же раз мы на полигоне. Но даже это надо делать по-честному, чем я сейчас и занимаюсь. Командир орудия приказывает открыть огонь, зенитка мелко трясётся, выдавая очередь. Поначалу я думаю, что всё, как всегда, но,увидев трассер, замираю. Выходит, настоящие у нас снаряды?

Конус схлопывается, показывая, что мы попали. И что теперь? А теперь опять конус плывёт, значит, снова стрелять надо. Интересно, что будет, если целить в беспилотник? Пожалуй, не буду, потому что мало ли как отзовётся… Вот так чтобы реальные стрельбы — это у нас впервые, пожалуй, хотя я в виртуальности уже сколько раз, так что для меня дело получается обычным, но и отличия есть, конечно.

Потерев шрам над бровью, вздыхаю, ожидая команды. Упреждение я уже взяла в соответствии с прицелом, веду спокойно стволом за белым конусом. Так обучали и лётчиков, и зенитчиков в сороковых, потом уже поняли, что научить так стрелять невозможно, ведь реальный самолёт подобным образом себя не ведёт. Но у нас есть опыт той войны, который надо использовать, не стесняясь. Вот я и использую, ведь иначе просто не умею.

— Огонь! — дробно стучит зенитка, за секунды выплёвывая в небо обойму. И снова трассер уносится в небо, где в разрывах снарядов опадает конус.

— Отбой! — опять команда наставника. Сейчас будем замечания получать, как в том древнем году говорили.

День заканчивается довольно быстро, а в город мы едем необычно — в полуторке, очень похожей на настоящую, к которой прицеплена наша зенитка. То есть вместо грузовика крытого, в котором приехали, вдруг полуторка, как в фильмах. Вот, наверное, зрелище необычное:грузовик, полный солдат в форме давно прошедшей войны, и прыгающая за ним зенитка, тоже оттуда же. Вот инспектор ГАИ у поста глаза выпучил — удивляется, значит. Я приподнимаюсь в кузове и тут замечаю, что у нас колонна целая — четыре машины. Остальные автомобили на шоссе дают дорогу, гудят, пассажиры машут приветливо. Да, с нынешним воспитанием не узнать нас невозможно.

Меня, кстати, почти до дома подвозят — на Невском, угол Марата — останавливаются, помогают слезть, а я улыбаюсь, машу им вслед и иду в сторону своего дома. Так, как будто каждый день это делаю, а прохожие удивляются, конечно. Не каждый день зенитчица в форме давно прошедшей войны по мостовой идёт. А я улыбаюсь своим мыслям, понимая, что так себя вполне комфортно чувствую. И несмотря на то, что я всё о блокаде знаю, мне жаль, что я здесь, а не там. Вот такая получается история.

Мамы дома нет, я же, отмахнув приветствие какому-то полицейскому, захожу в своё парадное, поднимаясь к себе. Очень необычный сегодня день, но и радостный просто до визга, по-моему. Надо всё маме рассказать!

***

Экзамены за восьмой класс пролетают совершенно незаметно, нельзя, правда, сказать, что всё отлично, но я и не гонюсь. Мама тоже не настаивает на отличных оценках, у неё другие приоритеты. И вот за день до отъезда «в поля», как наставник это дело называет, усаживается она рядом со мной, чемодан собирающей.

— Нехорошие шевеления начались, Зина, — произносит мама, и я сажусь рядом с ней. — Есть мнение, что может случиться что-то…

— Типа войны? — хихикаю я, но глядя в её серьёзные глаза, смех в сторону отставляю.

— В случае войны ударят по крупным городам, — спокойно объясняет мне мама, внутренне меняясь, я будто с офицером сейчас разговариваю.

— Мама, а ты кто? — интересуюсь у неё, хотя и знаю, что она не ответит.

Спустя мгновение передо мной оказывается обычное такое, закатанное в пластик удостоверение. Вот оно что… Теперь понятно, почему она никогда не говорила о том, где работает: военная разведка к болтовне не располагает. Это объясняет, как она меня десять лет назад так быстро выцарапала, конечно.

— Лада была мне сестрой, двоюродной, — объясняет мама. — Не послушала меня, когда отправилась в дорогу, а я как чувствовала.

Ладой звали мою маму погибшую. Теперь многое становится на свои места, кроме одного — почему она мне об этом решила рассказать только сейчас? Неужели действительно? Мама никогда не паниковала, всегда была спокойной и очень упрямой. Она-то точно знает, как правильно поступать.

— Ты считаешь, они ударят? — серьёзно спрашиваю я, думая о том, что наш выход может и боевым оказаться.

— Наши стараются этого избежать, — вздыхает она, обнимая меня. — Но если подобное случится, не думай обо мне. Тебе надо будет уйти подальше от города, я тебе сейчас покажу на карте, где можно спрятаться. И возьми с собой еды побольше.

— Ясно, — киваю я, готовая уже ко всему.

Это не игра, даже более того, раз пошли такие разговоры, то значит, всё серьёзно. И в первый момент я хочу вцепиться в маму, ведь даже погибнуть вместе не так страшно. Но она не просто офицер, а настоящая мать — убеждает меня в том, что я должна жить, ведь бесславно погибнуть может каждый, а жить и бить врага, нет. Мама знает, как со мной правильно разговаривать, поэтому я покоряюсь её воле.

— Твой наставник попросил для тебя сделать копию архивных документов, — сообщает она мне. — Но я решила иначе, ведь ты очень дорожишь и формой своей, и жизнью, наверное, будет лучше, если документы будут настоящими.

— В смысле, на моё имя? — понимаю я, хотя командир говорил, что для аутентичности бумаги должны быть.

— На, возьми, — протягивает мама бумаги, которые я разглядывать начинаю.

Солдатский медальон на моё имя и званием сержанта, комсомольский билет, бумага об окончании курсов усовершенствования командного состава для младших командиров, на деле ненужная, на мой взгляд. Этот набор документов необходимым был, насколько я помню,и теперь я понимаю, что мне мама сказать хочет: я собой должна оставаться. Что бы ни случилось, я должна быть собой— вот что мне мама сказать пытается.

— А может быть, я лучше с тобой? — предпринимаю робкую попытку и сама понимаю, что попытка жалкая.

— А если ничего не будет или случится позже, то ты подведёшь своих друзей, — замечает мама. — В двадцать пятом году едва не началось, но одумались же. Вот и теперь, надеюсь, одумаются.

— Тогда хорошо, тогда ладно, — киваю я, ведь она права.

Мамочка всегда права, всегда-всегда. С этими мыслями я засыпаю, а утром вполне спокойная уже, потому что мы по сути на наш фронт отправляемся. Пусть он больше игровой, но менее реальным он не становится, вот что. И за завтраком я об этом думаю, и, одеваясь, тоже. Мама же стоит и смотрит на меня с улыбкой, будто провожает на фронт.

— Я подвезу тебя до места встречи, — произносит мама,— а то полицию удар хватит от твоего вида.

— Ну не такая я уж и страшная, — смеюсь в ответ. — Вези, мама.

И вот мы внутри современного автомобиля. Маме есть о чём подумать, а я чувствую себя действительно как перед походом. По городу пролетают полицейские машины, я отмечаю взглядом комендантские патрули, которых в это время почти и не бывает, и тревожно мне отчего-то на душе. Но вот и две наши зенитки… Остаётся только с мамой проститься, унять отчего-то тоскливо занывшее сердце и занять место в строю.

Мы стоим перед наставником, одетым в форму лейтенанта, что для командира взвода вполне логично, хотя обычно он с капитанскими петлицами. За нашими спинами две полуторки с прицепленными зенитками. Не знаю, как у ребят, а у меня даже бельё стандарта сорок первого года, ну и единая с мужчинами форма: шаровары, гимнастёрка, пилотка. Полевая форма, а не повседневная, ведь мы бои будем изображать. Ну и пострижена я сейчас под мальчика, вчера захотелось мне. Если начнётся то, чего мама опасается, за волосами следить станет резко некогда.

— Товарищи, враг у ворот Ленинграда! — командир совершенно серьёзен, а вот редкие прохожие этим утром смотрят на нас с огромным удивлением, даже патрули останавливаются. — Наша задача…

Ну да, не дать прорваться, прикрыть грудью и тому подобное. Очень характерные для той поры речи, я и сама так умею, мама научила. А вот прохожие просто в шоке, по-моему, только патрульные смотрят серьёзно. Правильно они смотрят, наши две зенитки способны сбить беспилотники. По крайней мере, по идее. Проверять, так ли это на практике, мне сильно не хочется.