Влада Олейник – Приключения Тома Сойера (современная интерпретация) (страница 26)

В ту ночь Том лег спать, планируя месть Альфреду Темплу; потому что Бэкки со стыдом и раскаянием рассказала ему все, не забыв о своем собственном предательстве; но даже страстное желание отомстить вскоре уступило место более приятным размышлениям, и он наконец заснул с последними словами Бэкки, сонно звучащими в его голове, в его ухо:

— Том, как ты мог быть таким благородным!

Глава 21

Приближались каникулы. Школьный учитель, всегда суровый, стал строже и

требовательнее, чем когда-либо, потому что он хотел, чтобы школа хорошо показала себя в день “экзамена”. Его розги и линейка теперь редко бездействовали — по крайней мере, среди младших учеников. Только самые юноши и юные леди восемнадцати-двадцати лет избежали порки. А бил мистер Доббинс больно, мускулы у него были здоровые, так как до старости ему было далеко, хотя он и прятал под париком обширную сияющую лысину. По мере приближения великого дня вся тирания, которая была в нем, вышла на поверхность; казалось, он получал мстительное удовольствие, наказывая за малейшие недостатки. Следствием этого было то, что младшие мальчики проводили свои дни в ужасе и страданиях, а ночи — в замыслах мести. Они не упустили ни одной возможности причинить вред учителю. Но он все время был впереди. Возмездие, которое следовало за каждым мстительным успехом, было настолько стремительным и величественным, что мальчики всегда покидали поле битвы с большими потерями. Наконец они сговорились и разработали план, который обещал ослепительную победу. Они поклялись в присутствии мальчика, малевавшего вывески, рассказали ему о схеме и попросили его помощи. У него были свои причины для радости, потому что учитель жил в семье его отца и дал мальчику достаточно причин ненавидеть его. Жена учителя через несколько дней отправится с визитом в деревню, и ничто не помешает этому плану; он всегда готовился к большим событиям, любил подкрепляться спиртными напитками, и ученик живописца обещал, что накануне экзамена, как только педагог охмелеет и уснет в своем кресле, он “сделает всю эту штуку”, а потом разбудит его и препроводит в школу.

Со временем подоспел интересный случай. В восемь часов вечера здание школы было ярко освещено и украшено венками и гирляндами из листвы и цветов. Учитель восседал на троне в своем огромном кресле на возвышении, позади него стояла классная доска. Он выглядел вполне бодрым. Три ряда скамеек с

каждой стороны и шесть рядов перед ним были заняты высокопоставленными лицами города и родителями учеников. Слева от него, позади рядов горожан, находился просторная временная платформа, на которой сидели ученики, которым предстояло принять участие в вечерних упражнениях; ряды маленьких мальчиков, вымытых и одетых до невыносимого дискомфорта; ряды неуклюжих больших мальчиков; белоснежные ряды девочек и юных леди, одетых в батист

и кисею и явно стесняющихся своих обнаженных рук, старинные безделушки их бабушек, обрывки розовых и голубых лент и цветы в волосах. Вся остальная часть класса была заполнена не участвующими учениками.

Учения начались. Очень маленький мальчик встал и застенчиво продекламировал: “Вы вряд ли ожидайте, что человек моего возраста будет выступать публично на сцене” и т. д., сопровождая свою декламацию мучительно аккуратными, судорожными жестами, словно машина — машина, в которой что-то немного испортилось. Но он справился благополучно, хотя

и был жестоко напуган, и получил прекрасные аплодисменты, когда отвесил свой искусный поклон и удалился.

Маленькая смущенная девочка прошептала: “У Мэри был маленький ягненок” и т. д., сделала вдохновляющий на сострадание реверанс, получила свою порцию аплодисментов и села, раскрасневшаяся и счастливая.

Том Сойер выступил вперед с самодовольной уверенностью и разразился

неугасимой и нерушимой речью “Дайте мне свободу или дайте мне смерть”, с прекрасной яростью и неистовой жестикуляцией, и прервался на середине. Ужасный страх сцены охватил его, ноги подкосились, в горле что-то давило; он не мог произнести ни слова. Правда, слушатели отнеслись к нему с явным сочувствием, но все они молчали, и их молчание было для него даже более тягостно, чем их сочувствие. Учитель нахмурился, и это довершило катастрофу. Том некоторое время боролся, а затем удалился, совершенно побежденный. Была слабая попытка аплодисментов, но они рано стихли.

Затем последовала “Мальчик стоял на горящей палубе”, а также “Ассирияне шли, как на стадо волки” и другие перлы декламации. Затем были упражнения по чтению и борьба за правописание. Скудный класс латыни читал с честью. Главной фишкой вечера стало то, что теперь все по порядку — оригинальные “композиции” юных леди. Каждая по очереди подходила к краю платформы, откашливалась, поднимала свою рукопись (перевязанную изящной ленточкой) и приступала к чтению, уделяя особое внимание “выражению” и пунктуации.

Темы были те же, которые освещались в аналогичных случаях их матерями до них, их бабушками и, несомненно, всеми их предками по женской линии, начиная с Крестовых походов. “Дружба” была одной из них; “Воспоминания о других днях”; “Религия в истории”; “Страна грез”; “Преимущества культуры”; “Формы политического устройства государства”, “Меланхолия”, “Любовь к родителям”, “Сердечные склонности” и т. д. и т. п.

Преобладающей чертой в этих композициях была взлелеянная меланхолия; другой была расточительная и обильная подача “прекрасного языка”; другой притянутые за уши излюбленные обороты и фразы, которые от частого употребления истрепались до последних пределов; и особенностью, которая заметно отмечала и портила их, была заядлая и невыносимая проповедь, которая виляла своим искалеченным хвостом в конце каждого из них. Независимо от того, какой могла быть тема, были предприняты мозговые усилия, чтобы извратить ее в тот или иной аспект, который нравственный и религиозный ум мог бы созерцать с назиданием. Фальшь этой морали очевидна для всякого, но это не мешает ей и по нынешний день процветать в наших школах; возможно, что они останутся в моде, покуда существует земля. Во всей нашей стране нет школы, где юные леди не чувствовали бы себя обязанными заканчивать свои сочинения проповедью; и вы обнаружите, что проповедь самой легкомысленной и наименее религиозной девочки в школе — это всегда самый длинный и самый безжалостно благочестивый. Но хватит об этом. Обычная правда неприятна.

Давайте вернемся к “Экзамену”. Первое прочитанное сочинение носило заглавие: “Такова ли должна быть Жизнь?” Возможно, читатель сможет вынести выдержку из него:

На обычных тропах бытия с каким радостным волнением предвкушают юные умы какое-нибудь долгожданное празднество. Воображение рисует им картины веселья, окрашенные в розовый цвет. В мечтах сластолюбивая поклонница моды видит себя в самом центре ликующей и восхищенной толпы. Ее изящная фигура, облеченная в белоснежные ткани, кружится в упоении веселого танца; у нее самая легкая поступь, и глаза ее сияют ярче всех в этой празднично-ликующей толпе.

В таких сладостных грезах время быстро проносится мимо, и приходит желанный час, когда она может вступить в тот рай, о котором так пылко мечтала. Какими волшебными представляются ей все очарования этого нового мира! Каждое новое видение соблазняет ее все более и более. Но вскоре она обнаруживает, что под этой блестящей поверхностью все — тлен и суета. Лесть, которая так услаждала ее душу, теперь лишь раздражает ее слух; пышные бальные залы потеряли свою привлекательность, и с разрушенным здоровьем и с удрученным сердцем она уходит оттуда, унося непоколебимую уверенность, что никакие земные утехи не могут утолить ее духовную жажду!

И так далее, и тому подобное. Время от времени во время чтения раздавался гул удовлетворения, сопровождаемый шепотом восклицаниями “Как мило!” “Как красноречиво!”, “Так верно!” и т. д., и после того, как выступление закончилось особенно трогательной проповедью, аплодисменты были восторженными.

Затем встала стройная меланхоличная девушка, на лице которой была “интересная” бледность, которая бывает от таблеток и несварения желудка, и прочитала “стихотворение”. Двух строф из этого будет достаточно:

ПРОЩАНИЕ МИССУРИЙСКОЙ ДЕВЫ С АЛАБАМОЙ

Алабама, прощай! И хоть ты мне мила,

Но с тобою пора мне расстаться.

О, печальные мысли мои во мне ты зажгла,

И в душе моей скорби гнездятся.

По твоим я блуждала цветистым лесам,

Над струями твоей Таллапусы,

И внимала Талласси бурливым волнам

Над зелеными склонами Кусы.

И, прощаясь с тобой, не стыжусь я рыдать,

Мне не стыдно тоскою терзаться,

Не чужбину судьба мне велит покидать,

Не с чужими должна я расстаться, –

В этом штате я узнала уют и привет,

Алабама моя дорогая!

И была б у меня бессердечная tête,

Не любила бы если б тебя я!

Там было очень мало тех, кто знал, что означает “tête ”, но, тем не менее, стихотворение было очень удовлетворительным.

Затем появилась смуглая, черноглазая, черноволосая молодая леди, которая

выдержала внушительную паузу, приняла трагическое выражение лица и начала читать размеренным, торжественным тоном:

ВИДЕНИЕ

Темна была бурная ночь. Вокруг небесного престола не мерцала ни единая звездочка; но глухие раскаты грома постоянно раздавались в ушах, а бешеная молния бушевала, пируя, в облачных чертогах небес, словно она презирала ту власть, которой укротил ее бешенство знаменитый Франклин! Даже буйные ветры единодушно решили покинуть свои тайные убежища и неистовствовали, как бы пытаясь придать еще более ужаса этой потрясающей сцене.