Влада Олейник – Приключения Тома Сойера (современная интерпретация) (страница 27)

В эту годину мрака и отчаяния душа моя жаждала участия души человеческой, — вот ко мне явилась она —

Мой лучший друг, мой идеал, наставница моя,

Развеяла мою печаль, утешила меня.

Она шествовала, как одно из тех небесных созданий, какие являются в грезах юным романтическим душам на осиянных дорогах эдема, царица красоты, не украшенная никакими драгоценностями, только собственной непревзойденной прелестью. Так тиха и беззвучна была ее нежная поступь, что, если бы не магический трепет, внушенный мне ее прикосновением, она прошла бы мимо, незамеченная, подобно другим красавицам, не выставляющая свою красу напоказ. Печать неразгаданной скорби лежала у нее на лице, как заледенелые слезы на белоснежном одеянии Декабря, когда она указала перстом на борьбу враждующих стихий и приказала мне обратить мою мысль на тех двоих, что присутствуют здесь.

Этот кошмар занимал десять страниц и заканчивался необыкновенно суровой проповедью, сулившей такие ужасные кары тем, кто не принадлежит к пресвитерианской церкви, что его удостоили высшей награды. Мэр города, вручая автору награду, произнес горячую речь; по его словам, он “никогда не слыхал ничего красноречивее” и “сам Дэниэл Уэбстер мог бы гордиться подобным шедевром ораторского искусства”.

Этот кошмар занял около десяти страниц рукописи и закончился проповедью, настолько разрушившей все надежды для тех кто не принадлежит пресвитеритерианской церкви, что она получила премию высшей награды. Эта композиция считалась самой лучшей работой вечера. Мэр деревни, вручая приз автору этой книги, произнес теплую речь, в которой сказал, что это, безусловно, самая “красноречивая” вещь, которую он когда-либо слышал, и что

сам Дэниел Уэбстер вполне мог бы гордиться ею.

Мимоходом можно заметить, что количество сочинений, в которых слово

”прекрасный“ был чрезмерно обласкан, а человеческий опыт, называемый ”страницей жизни", соответствовал обычному среднему значению.

Теперь учитель, смягченный почти до добродушия, отодвинул свой стул, повернулся спиной к аудитории и начал рисовать на доске карту Америки, чтобы поупражняться на уроке географии. Но он сделал из этого печальное дело своей нетвердой рукой, и по классу прокатилось сдавленное хихиканье. Он знал, в чем дело, и решил все исправить. Он стирал линии губкой и переделывал их; но он только искажал их больше, чем было до этого, и хихиканье было более явственным. Теперь он полностью сосредоточился на своей работе, словно решив не поддаваться всеобщему веселью. Он чувствовал, что все взгляды устремлены на него; он воображал, что преуспевает, и все же

хихиканье продолжалось; оно даже явно усилилось. И вполне возможно, что так и будет. Наверху был чердак, прорезанный люком над его головой; и через этот люк спустилась кошка, подвешенная за задние лапы на веревке; у нее была тряпка, обвязанная вокруг головы и челюстей, чтобы она не мяукала; когда она медленно спускалась, она изогнулась вверх и вцепилась когтями и натянула веревку, она качнулась вниз и вцепилась когтями в неосязаемый воздух. Хихиканье поднималось все выше и выше — кошка была в шести дюймах от головы поглощенного учителя — вниз, вниз, немного ниже, и она схватила его парик своими отчаянными когтями, вцепилась в него и в одно мгновение была унесена на чердак со своим трофеем, все еще находящимся у нее! И как ярко светился лысый затылок учителя — ведь мальчик-маляр позолотил его!

Это прервало встречу. Мальчики были отомщены. Наступили каникулы.

Примечание: Сочинения, которые цитируются здесь, заимствованы без изменений из книжки, напечатанной под заглавием «Проза и поэзия одной дам, живущей на Западе», так как в них точнейшим образом выдержан стиль, свойственный сочинениям школьниц, и никакая подделка не могла бы сравниться с ними.

Глава 22

Том присоединился в новое общество «Юных друзей трезвости», привлеченный эффектным характером их “регалий”. Он пообещал воздерживаться от курения, жевания табака и ненормативной лексики до тех пор, пока он остается членом клуба. Теперь он узнал новую вещь, а именно,

что обещание ничего не делать — это самый верный способ в мире заставить тело захотеть пойти и сделать именно это. Вскоре Том обнаружил, что его мучает желание выпить и выругаться; это желание стало настолько сильным, что ничто, кроме надежды на возможность показать себя в пунцовом шарфе, не удерживало его от выхода из общества. Приближалось Четвертое июля; впрочем, на третьи сутки после того, как он пробыл в веригах трезвости, он перестал о нем думать и возложил все свои надежды на старого мирового судью Фрезера, который лежал при смерти; вероятно, судье будут устроены пышные похороны, так как он важная персона. И тогда, на его погребении, можно будет щеголять пунцовым шарфом. В течение трех дней Том был глубоко обеспокоен состоянием судьи и жаждал новостей об этом. Иногда его надежды были велики — настолько велики, что он отваживался достать свои регалии и потренироваться перед зеркалом. Но у судьи была самая обескураживающая манера колебаться. Наконец он был объявлено, что он начал поправляться — а затем выздоравливать. Тому было противно, и он тоже испытывал чувство обиды. Он сразу же подал в отставку — и в ту ночь судье стало еще хуже, и он умер. Том решил, что никогда больше не будет доверять такому человеку, как это.

Похороны были замечательным событием. Кадеты дефилировали в стиле, рассчитанном на то, чтобы умертвить покойного члена от зависти. Однако Том снова был свободным мальчиком — это тоже чего-нибудь стоило! Теперь он мог пить и ругаться, но, к своему удивлению, обнаружил, что не хочет этого. Простой факт, что он мог, убрал желание и очарование этого.

Вскоре Том с удивлением обнаружил, что его желанный отпуск начинает немного тяготить его руки.

Он попытался вести дневник, но в течение трех дней ничего не происходило, и поэтому он отказался от него.

Первое из всех шоу чернокожих менестрелей прибыло в город и произвело сенсацию. Том и Джо Гарпер собрал группу исполнителей и был счастлив в течение двух дней.

Даже Великолепная четвертая была в некотором смысле неудачной, потому что шел сильный дождь, в результате процессии не было, и величайший человек в мире (как предполагал Том), мистер Бентон, действительный сенатор Соединенных Штатов, оказался ошеломляющим разочарованием, поскольку

его рост не достигал двадцати пяти футов и даже не приближался к этому.

Приехал цирк. После этого мальчики три дня играли в цирк в палатках, сделанных из тряпичного ковра — вход, три булавки для мальчиков, две для девочек, — а затем цирк был прекращен.

Пришли френолог и гипнотизер — и снова ушли, оставив деревню еще более унылой, чем когда-либо.

Было несколько вечеринок для мальчиков и девочек, но их было так мало и они были такими восхитительными, что только усиливали ноющую пустоту между ними.

Бэкки Тэтчер уехала в свой дом в Константинополе, чтобы погостить у родителей на каникулах, так что в жизни нигде не было светлой стороны.

Ужасная тайна убийства заключалась в хроническом страдании. Это был очень сильный удар по упорной и неутихающей боли.

Потом началась корь.

В течение двух долгих недель Том лежал, как узник, мертвый для мира и его событий. Он был очень болен, его ничего не интересовало. Когда он наконец встал на ноги и неуверенно двинулся в центр деревни, меланхолическая перемена была к худшему. Произошло ”пробуждение“, и все ”стали толковать о божественном", не только взрослые, но даже мальчики и девочки. Том ходил вокруг, надеясь вопреки всему увидеть хоть одного благословенное грешное лицо, но разочарование пересекало его повсюду. Он застал Джо Гарпера

за изучением Евангелии и печально отвернулся от удручающего зрелища. Он искал Бена Роджерса, и застал его навещающим бедняков с корзиной брошюр. Он разыскал Джима Холлиса, который обратил его внимание на драгоценное благословение его поздней кори в качестве предупреждения. Каждый мальчик, с которым он сталкивался, усугублял его депрессию; и когда в отчаянии он, наконец, бросился искать убежища в объятиях Гекльберри Финна и был принят цитатой из Священного Писания, его сердце разбилось, и он пополз домой и лег спать понимая, что он один из всего города потерян навсегда.

И в ту ночь разразилась ужасающая буря с проливным дождем, ужасными раскатами грома и ослепительными вспышками молний. Он накрылся с головой одеялом и в ужасе ожидал своей участи, ибо у него не было ни тени сомнения, что весь эта суматоха была из-за него. Он верил, что довел терпение высших сил до предела выносливости, и что это будет пощада. Возможно, ему показалось бы пустой тратой выдвинуть артиллерию против жука, но там казалось, нет ничего нелепого в том, чтобы вызвать такую дорогостоящую грозу, как эта, чтобы выбить почву из-под ног такого насекомого, как он сам.

Мало-помалу буря исчерпала себя и изчезла, так и не достигнув своей цели.

Первым побуждением мальчика было быть благодарным и исправиться. Вторым его решением было подождать, потому что штормов, возможно,

больше не будет.

На следующий день врачи вернулись; у Тома возвратилась болезнь. Три недели, которые он провел на спине на этот раз, показались ему целой вечностью. Когда он наконец оказался на улице, он едва ли был благодарен за то, что его пощадили, вспоминая, каким одиноким было его поместье, каким лишенным общения, и он был одинок. Он вяло брел по улице и нашел Джима Холлиса, исполнявшего обязанности судьи в суде по делам несовершеннолетних, который судил кошку за убийство в присутствии ее жертвы, птицы. Он нашел Джо Гарпера и Гекльберри Финна в переулке, которые ели украденную дыню. Бедные ребята! Они — как и Том — перенесли болезнь.