Влада Медведникова – Предвестники Мельтиара (страница 37)

С тех пор этот мир стал нашим домом, а прежняя родина забыта.

Часть третья

41

Я смотрел в небо и не мог понять, во сне я или наяву, у знакомых берегов или в чужом краю. Прозрачная высота, тонкие рваные облака и штормовой плеск волн говорили мне: ты возле берега, ты дома. Но крики чаек, осенний ветер, запахи, которые он нес, казались неуловимо чужими.

Королевский остров, последний осколок родного мира.

Я закрыл глаза. Я лежал на дне лодки, песня полета текла сквозь нее, была громче волн, отзывалась на каждое мое прикосновение. И неслась прочь, перекликалась с другими кораблями, они пели вместе, завораживали меня. Почти сотня кораблей качалась на прибое, и в каждом из них теперь звучало волшебство.

Оно поможет нам, проведет сквозь бурю, когда мы отправимся на поиски новой земли.

Море пело вместе с кораблями, шептало мне: «Уплыть – найти дом, вернуться – погибнуть…» Я столько раз повторял и слышал эти слова, что перестал понимать их смысл.

Море звало меня в путь, но я так хотел вернуться на родную землю.

Три дня здесь, на Королевском острове, уже казались вечностью. Я не знал, что замышляют враги, и не знал, что собирается делать король. Первый день на берегу прошел в тумане усталости. Как в бесконечном сне, я брел по белым ступеням на вершину холма, пока не добрался до дворца – уменьшенного отражения дворца в Атанге – и не оказался на королевском совете в длинном зале. Я пытался потом вспомнить слова короля, но не смог. Другие голоса – радостные, удивленные, враждебные – заслонили остаток дня, а следующим утром я уже сидел в палатке старшего офицера, писал рапорт, слушал свою задачу и принимал новые полномочия.

«В кратчайшие сроки укрепить флот». Никто не мог объяснить, что именно от меня хотят, и я сделал то, что считал нужным.

Корабль, столько лет дожидавшийся меня в песке возле старого порта, за один день разобрали на планки. Доски, оторванные друг от друга, еще полнились песней полета, жили моим волшебством. Пока их приколачивали к другим кораблям, я пел, и магия пропитывала их, как масло, как кровь, звала в небо и в открытое море. Даже уйдя с пристани, поднявшись на сотню ступеней, я слышал эту песню. Никогда прежде она не звучала так звонко, так ясно.

Но восемнадцати кораблей мой напев не коснулся. Высокие, с серебристыми парусами, они стояли в восточной части гавани, и их борта шелестели чуть слышно, исходили незримым дымом – как и крылья тех, кто приплыл на этих лодках.

«Мы не допустим к себе магию», – сказал мне верховный всадник. Его крылья плащом ниспадали к земле, накидка затеняла глаза. Ему было все равно, что приказал мне король, и корабли всадников не вдохнули песню полета.

Но все остальные звенели, были полны сил, ведь я пел вчера и сегодня, соединял их с ветром и небом и теперь без сил лежал на дне своей лодки, слушал, как море шепчет мне: уплыть… погибнуть… вернуться…

– Эй, ты там живой? – Голос, встревоженный и знакомый, окликнул меня, заставил вынырнуть из полузабытья.

Я ухватился за борт, поднялся – лодка качнулась подо мной, готовая отплыть или взлететь, – и выпрыгнул на пристань.

Джерри поймал меня за плечо, и я привычно отмахнулся, хотел сказать, что все в порядке. Но каменная набережная качнулась, словно палуба корабля, и Джерри не отпустил меня.

Я не видел его всего неделю или чуть дольше, но он изменился, стал словно бы старше или злее. Но по-прежнему не расставался с длинноствольным ружьем и носил свою черную офицерскую форму, только правый рукав был отрезан и перебинтовано плечо. «Это еще с Атанга, – объяснил он. – Я тогда даже не заметил».

Только теперь, на острове, я понял: все эти дни я не задумывался, жив ли Джерри, добрался ли он до цели. Не задумывался, потому что не сомневался. Должно быть, в те долгие два дня, пока я лежал без сознания, ветер донес до меня песню лодки, вплел в мои сны, сказал, что Джерри цел.

Ведь мне снилось что-то важное тогда.

– Ты себя когда-нибудь угробишь, – сказал Джерри.

– Это точно, – согласился я. – Даже не знаю, как сюда без тебя доплыл. Ты нашел сигареты?

Джерри усмехнулся и на миг стал совсем прежним.

– Ну я так подумал, – сказал он, – что раз волшебников у нас почти не осталось, то надо же беречь тебя, следить, чтобы ты соблюдал ваши правила. А курить-то волшебникам нельзя!

Я попытался пнуть его, но он увернулся, смеясь.

Словно мы все еще были в Атанге. Словно война не вышвырнула нас прочь.

Вчера я рассказал Джерри обо всем, что со мной случилось. Мы сидели у костра, передавали друг другу медную фляжку. Сперва я только слушал. Про выживших гвардейцев: «Столько народу полегло, офицеров почти не осталось». Потом про сестру Джерри: «Добралась сюда! Я думал, ее муж совсем придурок, а он сообразил, сразу с ней помчался в гавань, успели уплыть, пока там враги не появились!» Можжевеловая водка обжигала горло, мысли искрами уносились в темноту, и я тоже начал говорить и не сумел остановиться. Кроме Нимы, только Джерри мог меня понять. Я много раз приводил его в Рощу, он знал Кимри, Ору и многих других. Он знал моего учителя и тех, кто убил его. «Суки, – сказал Джерри, когда фляжка опустела. – Повсюду таились».

Повсюду. Даже Рилэн был одним из них.

– Там еда осталась? – спросил я.

– Я поэтому за тобой и пришел, – ответил Джерри. – Скоро не останется!

Лестница поднималась от пристани, рассекала склон холма: широкие мраморные ступени, резные балюстрады, площадки с мозаичным узором. Наверное, раньше здесь никогда не бывало так людно: изредка сюда приплывал король, придворные гуляли по белым галереям, а на склонах холмов шли представления и состязания.

Теперь весь остров превратился в лагерь беженцев. По обе стороны от лестницы выстроились армейские палатки, серые и цвета прибрежного песка, а за ними – навесы из разномастной ткани, самодельные шатры. Воздух полнился дымом костров и людским гулом: разговорами, окриками, детским плачем.

Но сквозь все это я слышал песню полета – она неслась словно ветер, словно прилив. Я слушал ее, шел по лестнице – ступень за ступенью, – и путь снова казался мне бесконечным.

Палатка, в которой я ночевал, стояла высоко, почти у самого дворца. «Новые казармы королевской гвардии!» – сказал мне Джерри в первый вечер. Всего несколько больших шатров – гвардейцев и правда осталось совсем мало.

– Ну, кажется, мы не опоздали! – Джерри хлопнул меня по плечу и направился к котлу.

Я хотел пойти следом, но не успел сделать ни шага.

Дымная, горькая сила налетела, словно шквал, обожгла глаза, наполнила горло пеплом. Сердце замерло на миг, потом забилось быстрее. Я обернулся и увидел Тина.

Он промчался по лестнице, перепрыгнул через балюстраду и подбежал ко мне. Он сиял, казалось, едва сдерживался, чтобы не рассмеяться от счастья, а за спиной у него были крылья. Серебристо-серые, ниспадающие к земле, полные силы – шепчущий раскаленный пепел, боль.

– Меня простили! – воскликнул Тин и правда рассмеялся, отрывисто и звонко. Ветер трепал его светлые волосы. – Вернули мне крылья! Я снова всадник!

– Еще бы не простили, – сказал я. Радость Тина захлестнула и меня, я засмеялся тоже. – Ты же герой. Должны были забыть, в чем ты там провинился.

– Нет, они не забыли, и я теперь опять как новообращенный, – возразил Тин. Я не понимал, о чем он говорит. Орден всадников всегда был окутан тайной. – Но испытания сократят… И я пока не могу жить с всадниками, останусь с ополченцами. И еще я не должен далеко от тебя отходить, ты же за меня поручился.

Он улыбался, а его крылья шелестели все громче, пытались заглушить эхо песен, скрыть магию дымной завесой. Должно быть, врагов пугало это не-волшебство, и поэтому никто в Роще не хотел говорить о всадниках.

Но я знал, что могу подчинить себе эту силу, мне нечего бояться.

– Отлично, – сказал я. – Будем летать вместе.

42

Свет, прозрачный и невесомый, сиял передо мной.

Огромный колодец был полон им, и мерцающая река текла вверх, не останавливалась ни на миг. Белое мерцание, отблески алого и синевы переплетались, двигались, и я смотрела на них как зачарованная. Если долго не отводить глаза – мир вокруг растворяется, остается лишь сияние, глубокое и чистое. Все звезды живут в нем, все души мерцают, меняются, движутся без конца.

Это было мое тайное убежище. Я не рассказывала о нем никому, даже Мельтиару, ведь я приходила сюда, когда тускнели мысли, холодело сердце и город казался тесным.

Когда-то давно – я была тогда еще совсем маленькой и недавно надела крылья – я блуждала по заброшенным воздуховодам и добралась сюда. Распахнула люк в стене и увидела колодец – просторный, самый широкий в городе, наполненный чистым и пронзительным светом. Уже потом я узнала его имя – первый источник, но никто не мог объяснить мне, что оно значит.

И сейчас я сидела у открытого люка, а мерцающий поток уносил мои мысли и страхи, они соединялись с рекой света, переливались в вышине.

«Через четыре дня», – сказал Мельтиар, и три из них прошли.

Он исчезал и появлялся – на каждое его возвращение город отвечал ослепительным всплеском силы, восторгом, рвущим душу. За эти три дня Мельтиар звал нас к себе много раз, иногда лишь на несколько мгновений, смотрел на нас, брал за руки и исчезал снова.

Мы победили, но война еще не кончилась: по всему миру воины выслеживали оставшихся врагов, настигали их в лесах и руинах. «Последние, к вечеру не останется никого, – сказал Мельтиар сегодня утром. Я не посмела спросить, но он понял меня, ответил: – Нет. Вы нужны мне в городе».