Влада Медведникова – Дети войны (страница 27)

Я успела увидеть борт корабля и волну над ним, — пенящуюся, огромную, — и корабль качнулся вновь, соленый поток обрушился на палубу.

Кто-то схватил мою руку, — плечо откликнулось горячей болью, — не дал морю унести меня.

— Бета! Почему ты не внизу?!

Сквозь грохот волн и шквала я узнала голос Армельты. Лицо ее было скрыто шлемом и потоками воды, крылья распахивались и закрывались, словно не подчинялись ей, черные пластины в них выли от ветра.

Армельта помогла мне подняться, и я схватилась за канат. Вода, соленая и пресная, хлестала со всех сторон, не давая перевести дыхание, но я сумела выговорить:

— Мне плохо там.

— Тогда иди в каюту! — Армельта указала на дверь, и я была уверена — сейчас она силой затолкает меня внутрь.

Но Армельта вдруг замерла, прислушиваясь, и сквозь шум грозы я различила крики. Мне показалось, что я слышу голос Мельтиара и, может быть, Киэнара, — но новый раскат грома заглушил все.

— О нет, — сказала Армельта и сорвалась с места.

Она помчалась вперед, держась за черный трос. Я хотела последовать за ней, но опора вновь ушла из-под ног, на миг все стало черным. Не выпуская канат, я рухнула на мокрые доски палубы и осталась лежать, не в силах подняться и сделать хоть шаг.

29

Я поднимаюсь из трюма, и небо рушится на меня шквалом воды. Дождь — или море — бьет наискось, соль обжигает ладони, волдыри на них горят. Не слушая боль, я хватаюсь за черный трос, — в нем голос нашего дома, нашего мира. Молния раскалывает небо, палуба кренится, я едва держу равновесие, но иду к переднему мостику.

Запоздалый гром оглушает на миг, ветер вторит ему, пытается вырвать канат из рук. Я горю, темнота горит во мне, — хочет подняться из сердца, залечить мои раны. Хочет помочь моим звездам, успокоить их боль. Хочет сразиться с бурей, усмирить ее, — но я не позволяю. Сердце грохочет сильнее бури, я сражаюсь с самим собой, с темнотой в своей крови. Меня сжигает жар, стена ледяной воды не в силах остудить его.

Шаг за шагом я иду вперед, и палуба качается подо мной, боль пульсирует в ладонях.

Я ободрал руки, пока качал помпу. Нас слишком мало, — предвестники Эртаара валяться с ног от усталости, не давая кораблю сбиться с курса. Их всего четверо и они стремятся быть всюду: на мачтах, у руля, в трюме, где мы откачиваем воду. Почти все мои звезды сражены морской болезнью, но я не должен исцелять их.

Темнота негодует и бьется при одной мысли об этом, я едва могу удержать ее.

А те, кто сильнее, чем качка, — помогают звездам Эртаара, качают помпы, сворачивают паруса, держат руль. Но корабль слишком большой, нас слишком мало.

Я стоял на помпе вместе с Цалти, рычаг поднимался и падал, вода гудела, борта шатались, волны били в обшивку. Сырость, духота, вкус соли, темнота, беснующаяся в сердце, — я старался не думать ни о чем, держал ритм, следил, чтобы рычаг не скользил в ладонях.

— У тебя руки в крови, — сказал Цалти, когда мы остановились перевести дыхание. — Одень перчатки.

У меня нет перчаток, не было никогда. Даже в самую холодную зимнюю ночь темнота согревала мои ладони. Темнота залечивала любые раны. Но сейчас она в плену моей воли.

Цалти хотел снять перчатки, отдать мне, но я запретил ему.

Сколько мы качали после этого? Час или больше? Я взобрался наверх, чтобы найти тех, кто сменит нас.

Я поднимаюсь по ступеням, смотрю на море. Оно повсюду, клубится черными тучами, хлещет косыми струями дождя, уносит дыхание соленым ветром. Вздымается волной, огромной, пенящейся на гребне, — выше наших бортов, выше меня, выше мостика, на которой я иду. Мне кажется — волна вровень с передней мачтой. Этот миг длится вечно, я смотрю как завороженный, — передо мной непокорная глубина, рвущаяся ввысь, сила, с которой я хочу сразиться.

Я успеваю крепче схватиться за трос, и волна низвергается, падает на палубу. Зрение гаснет на миг, темнота поглощает меня, кипит, — но моя воля сильней. Моя воля — сталь, металл и песня, никто не сломит ее, даже мое собственное сердце.

Мир проясняется, возвращает свет и звуки. Волна смела меня, но я все еще держусь за трос, он живой болью пульсирует в ладонях. Поднимаюсь на ноги и внутренним взором ищу своих предвестников, каждого из них. Они сияют, их чувства кричат громче бури, — страх, смятение, упорство. Моя маленькая звезда среди них, я едва сдерживаюсь, чтобы не окликнуть ее мыслью.

Все живы, все здесь, море не забрало никого из нас.

На передней палубе четверо. Шерири — бледная золотая тень среди сумрака бури — вскидывается, увидев меня, и снова опускается, крутит барабан лебедки. Я должен спросить, какая нужна помощь. Но сначала послать кого-нибудь вниз, на помпы.

Кто-то хватает меня за руку, — я вижу черную боевую перчатку, узнаю прикосновение. Киэнар.

Он без шлема, мокрые волосы облепили лицо, вода бурлит в распахнутых крыльях. Напряжение дрожит вокруг него, устремленное и яростное, как в зале с молниями, где мои воины тренировались перед войной. И с напряжением мешается страх, — безымянный, древний ужас перед морем.

— Мельтиар! — Киэнар пытается перекричать грохот волн и шквальный ветер. — Мы не можем плыть дальше!

Я оборачиваюсь к Шерири, но он продолжает крутить рукоять лебедки, словно не слышит этих слов. Значит, корабль выдержит бурю.

— Иди на помпы, — говорю я Киэнару и обвожу взглядом мостик. — Танар, ты тоже.

Танар срывается с места, едва не падает, когда палуба вновь выскальзывает из-под ног, но хватается за канат, спешит вниз.

Киэнар не отпускает мою руку.

— Послушай, ты должен, — слова не терпящие возражений, словно он вправе приказывать мне, — ты должен перенести всех обратно! Мы не выплывем!

Я сбрасываю его руку, указываю вниз.

— Иди на помпы! Поговорим потом.

Киэнар не слушает меня — словно меня нет здесь, словно я не стою перед ним. Его глаза блестят как в лихорадке, крылья бьются, взрезают потоки воды. Я готов ударом стереть страх и одержимость с его лица, — но грохот новой волны заслоняет все.

Мне удается схватиться за поручень. Пена разбившейся волны умирает на досках мостика, мачта скрипит и шатается над нами.

Киэнар рядом со мной.

— Ты должен! — кричит он. — Ты здесь только для этого! Чтобы вернуть всех обратно, если будет опасно! Сделай это! Забери хотя бы тех, у кого нет крыльев!

— Заткнись, — говорю я. — Делай, что я сказал.

Я не успеваю ударить — Киэнар быстрее. Его удар сносит меня, сапоги скользят, палуба кренится, я едва удерживаюсь на ногах. Я отвечаю, бью со всей силы, но Киэнар сильнее. Темнота горит во мне, как неистовый смерч, но моя воля — тиски. Я не чувствую боли — лишь ярость — я смогу победить, заставлю его подчиниться.

Кто-то хватает меня, сдерживает, не давая драться, еще двое оттаскивают Киэнара. Армельта выкручивает ему руку, кричит на него. Я никогда не видел, чтобы она кричала на Киэнара.

— Прекрати! — Ее голос звенит. Молния вспыхивает, на миг выхватывая и искажая лица. — Не спорь с ним сейчас!

— Идем вниз, — говорит Цалти. Когда он успел подняться из трюма? — Там полно воды, нам нужны люди.

Гром раскатывается над нами, черное отражение молнии горит перед моими глазами. Цалти и Армельта уводят Киэнара. Тот, кто держал меня, разжимает руки. Это Каэрэт. Я отворачиваюсь от него, не говоря ни слова, и ловлю взгляд Шерири.

Он смотрит с ужасом, наша драка напугала его больше, чем буря.

Волны пенятся насколько хватает глаз. Корабль шатается среди них как скорлупка, снасти качаются, гудят и стонут.

— Что нужно делать? — спрашиваю я у Шерири.

Я вижу багровые блики в разрывах туч у горизонта, последние лучи уходящего солнца, — и только теперь понимаю, что буря слабеет. Гроза давно стихла, капли устало барабанят по поручням, дрожат в волосах. Волны, — враждебные и темные, — почти лишились сил. Они все меньше, в их голосе уже нет угрозы, лишь ропот.

Не успев появиться, закат уже тает. Тучи расходятся, но наступает ночь, провалы теней становятся все чернее. Предвестники Эртаара взлетают с реи на рею, вешают шары с белым светом, и мерцание электричества растекается по кораблю, превращает его в призрак, плывущий во тьме.

Я устал не меньше, чем море, звучащее вокруг нас. Если б мог — заснул бы прямо сейчас, чтобы проснуться на рассвете. Но еще не время. Я должен быть уверен, что буря миновала.

Палуба качается, но не взлетает отвесно, ветер бьет в лицо, но не сбивает с ног. Он свежий и чистый, в нем запах грозы, вкус полыхавших молний. Должно быть, не опустись солнце в бездну моря, в облаках появилась бы радуга. Увидеть бы это — многоцветный небесный лук над смирившимся морем. Я почти смеюсь этой мысли.

Распахиваю дверь каюты — белый свет ручьем течет мне навстречу. На столе сияет светильник, новый, больше чем тот, что стоял здесь утром. На кровати сидит Бета, — такая тонкая, измученная, почти прозрачная. Вскакивает мне навстречу, я ловлю ее за плечи, целую, усаживаю вновь. Ее голова перебинтована, — даже не касаясь, я чувствую рану под повязкой. Мне больно видеть Бету такой, она совсем обессилена.

Но у меня всегда достаточно сил. Никто и ничто не исчерпает их, даже здесь, вдали от дома.

Я сжимаю ладонь Беты, закрываю глаза. Из моего сердца к ней течет огонь войны, пламя нашей силы, — хоть ненамного, но станет легче.

Открыв глаза, встречаю встревоженный взгляд Беты. Она видит следы драки на моем лице, хочет спросить, но не спрашивает, — кто-то уже рассказал ей, что случилось.