Влада Медведникова – Дети войны (страница 26)

Я поднимаюсь на корму. Киэнар, вглядывающийся в море, — оборачивается, жестом приветствует меня, откидывает стекло шлема. Мы над основной палубой, волны не могут дохлестнуть сюда, но ветер здесь такой же сильный и горький. Крылья Киэнара плотно прижаты к спине, почти неразличимы, — сжаты тисками воли. Взлетать нельзя. Небесные реки стали неистовы и неукротимы, — сегодня утром Цалти поднялся в воздух и едва сумел вернуться к кораблю.

Я отворачиваюсь от Киэнара, смотрю вперед. Палуба шатается подо мной, передо мной, море вздымается то справа, то слева. Почти все сейчас внизу, в тепле. Лишь пятеро моих звезд застыли на своих постах: Киэнар, Анкэрта, Рэул, Эмини и Раши. И лишь двоих я вижу отсюда, остальные сокрыты тенями, парусами, надстройками палубы.

Но предвестники Эртаара ясно различимы. Они взлетают с реи на рею, — не боятся ветра, — но каждый пристегнут прочным канатом. Эти тросы змеятся словно солнечные лучи вдоль темных мачт, и я слежу за их движением, за взмахами золотистых крыльев. В городе лишь младшие звезды используют страховку, но здесь она нужна даже тем, кто сияет ярко. Даже крылатым.

Один из них спрыгивает на палубу, отцепляет трос, — и крылья тотчас исчезают в складках желтой одежды. Предвестник Эртаара спешит ко мне, ловит равновесие на скользких качающихся досках, взбирается на корму. Я узнаю его, — это Шерири. Когда четверке предвестников Эртаара нужно говорить со мной, — почти всегда приходит именно он.

Шерири останавливается в паре шагов от меня, хватается за поручень, переводит дыхание. Я замечаю, что он стоит босиком. Все верно, без обуви проще пройти по шаткой палубе, проще удержаться на рее. Но ветер пронизывающий, море ледяное, и золотистая одежда местами промокла, потемнела от брызг.

Я чувствую — я должен помочь. Работа предвестников Эртаара сейчас гораздо тяжелее нашей, и их опоры, старшей звезды, нет рядом. Я хочу помочь, но не знаю как.

— Если ветер станет еще сильней, — говорит Шерири, — то лучше убрать все паруса.

Часть парусов уже свернута, они чернеют, как наросты на реях, — но мачты скрипят и стонут, словно хотят поднять корабль в небо. Они одержимы шквальным ветром.

— Делайте то, что нужно, — разрешаю я.

— А вы сможете управлять кораблем без парусов? — спрашивает Киэнар. Я не заметил, как он подошел, оказался совсем близко.

— Отчасти. — Шерири хмурится, кусает губу. — Корабль плохо слушается руля в бурю.

В бурю. Мы движемся навстречу буре.

— Делайте то, что нужно, — повторяю я. — Зовите, если понадобится помощь.

Шерири кивает и убегает, — возвращается к мачтам, с светлым лучам тросов.

Я ловлю взгляд Киэнара, и он кладет руку мне на плечо. Сквозь это прикосновение ко мне устремляется тревога, почти неотличимая от обреченности. Мне не нравится это, я хочу поделиться силой с Киэнаром, но, прежде, чем успеваю это сделать, он говорит:

— Ты не думаешь, что пора… — Замолкает, словно сомневается или подбирает слова. Но продолжает: — Вернуться?

Я смеюсь. Сила войны горит в моем смехе, в моей крови, вспыхивает в душе Киэнара, мчится к его сердцу. Он должен почувствовать, как и я, что буря — всего лишь еще один противник для нас. Достойный противник, такая редкость.

— Не знал, — говорю я, — что ты боишься.

— Я не боюсь, — отвечает Киэнар и отдергивает руку.

Его голос звенит от злости, и я рад, — злость лучше уныния.

— Хорошо, — говорю я и разворачиваюсь, ухожу с кормы.

28

Я во сне.

Я на войне.

Эти мысли горели, перебивая друг друга, и я бежала вверх по ступеням. Добраться до вершины лестницы, ворваться на чердак, — вот что я должна сделать. Там вражеские снайперы, их ружья грохочут надо мной, каждый выстрел может найти цель, погасить звезду. Я должна спешить.

Я бегу вверх, и стены качаются. Обои — дорогие, с золотым узором, — лопаются, обнажая крошащийся кирпич и штукатурку. Отполированное дерево поручней выворачивается из-под моей ладони, перила кренятся, срываются в лестничный пролет. Огромный, богатый дом врагов шатается, словно сама земля восстала против него.

Это сон, это война.

Мне нужно спешить, нужно наверх.

Моя команда уже там, Коул и Кори поднялись быстрее меня. Я слышу их голоса, слышу выстрелы их ружей. И я бегу, — но лестницы больше нет, каменные ступени зависли над пустотой, ковровая дорожка развевается над бездной.

— Бета! — кричит Кори сверху. — Сюда!

У меня нет крыльев, нет веревки! Но я должна подняться, — мы условились встретиться во сне. Во сне? Но еще рано, мы условились встретиться в полночь, а сейчас еще день. Еще день, а я сплю, мне снится война, и…

Грохот удара раскалывает стену, раскалывает ступени подо мной, и сон осыпается осколками света, камня и боли.

Боль была резкой, но не глубокой. Все еще не понимая, что вокруг, я прижалась к качающемуся полу и ощупала голову. Волосы на виске намокли, горячий след крови стекал по щеке. Я прислушалась к себе, как нас учили. Боль от внезапного удара, но ничего страшного, это просто ссадина.

Где я?

Где мое оружие?

«В ящике под окном», — подсказала память. Пол вновь качнулся, и я прижалась к нему, поползла вперед. Пара мгновений, — и ладони коснулись стены, нашли сундук. Его крышка была знакомой наощупь, тяжелой, с массивными засовами. Я начала различать очертания, — темнота не была абсолютной, — и сумела открыть сундук.

Оружие лежало внутри. Черные стволы, тяжелый приклад, смертоносная сила. Мой верный друг. Я потянулась, чтобы погладить металл, но мир опять пошатнулся, мне пришлось схватиться за край сундука, чтобы не упасть.

Неподалеку, на полу, блестели осколки светильника. Белые искры мерцали в них, угасали одна за одной. Но это опасно! Что если их свет проникнет в доски пола и пошатнет магический баланс корабля?

Точно. Мы плывем, мы в море.

Закрыв глаза, я снова ощупала ссадину на виске. Кровь уже не текла, лишь липла к пальцам. Боль ныла, пульсировала в такт сердцу.

Это корабль, и я каюте. Почему так темно? Неужели наступила ночь, неужели это был белый сон и я не смогла добраться до Коула и Кори?

Я закрыла сундук, и в этот миг новая волна взметнула пол. Я прижалась к тяжелой крышке, вцепилась в медные ручки сундука. Он привинчен к стене — будет моей опорой, не даст морю играть со мной.

Во рту был вкус желчи и черного порошка. Я зажмурилась, стараясь представить, что подо мной не волны, а небо, что мы летим, а не боремся с бездной. «Представь, что это крутой вираж», — кто сказал мне это? Когда?

Моя вахта закончилась на рассвете. Я стояла на корме, смотрела на восток, скрытый облаками, и гордилась собой. Все два часа я простояла на посту, и меня не тошнило, сердце не падало при каждом ударе волны. Я крепко держалась за канат, — черные тросы, напоминавшие о доме, тянулись теперь из конца в конец корабля, чтобы никто не ходил без страховки. Ветер хлестал, обжигая кожу, но я улыбалась.

«Погода портится», — сказал Реул, дежуривший вместе со мной.

Я рассмеялась. Нас шатает, волны бьют в борта, мы идем под единственным парусом на первой мачте, — куда еще портиться погоде? Но Реул взглянул на меня серьезно и указал на небо. Ветер растерзал и унес мой смех.

Облака над нами были высокими и рваными, синева неба проступала в просветах. Но восток заслоняли тучи, непроглядные, плотные. Ветер бил оттуда, темная облачная пелена поднималась стеной.

Мы стояли и смотрели, как она растет, становится все выше, клубится. Палуба под нами шаталась все сильнее, каждый рывок — резче и внезапнее предыдущего. Небо темнело, словно время шло вспять и рассвет превращался в ночь. Тошнота свивалась, поднималась к горлу.

Когда вахта кончилась, Реул сказал: «Идем вниз», и увел меня в трюм.

Сколько я пробыла там?

Я попыталась вспомнить, и не сумела.

Внизу было душно. Я сидела у стены, — она кренилась, взлетала и падала, то слабей, то сильней, каждый миг был непредсказуемый и смутным. Трюм казался огромным — койки были подняты, пристегнуты к стенам, вещи убраны в тяжелые сундуки. Те, кто не страдал от качки, шутили, их голоса звучали бодро, но страх, витавший в воздухе, был сильней. Он лип к коже, — постыдное чувство, от которого так хотелось избавиться.

Я пила раствор черного порошка, и он помогал на время. Но потом внутренности вновь сводила резкая боль, скручивала меня, прижимала к полу.

«Представь, что мы летим, — говорил мне кто-то. — Представь, что это крутой вираж!» Чей это был голос? Анкэрты? Раши?

В конце концов, я не выдержала, — воспоминание об этом было смутным, как сон. Держась за шатающуюся стену, я добралась до лестницы, вскарабкалась по ступеням. Сквозь шквал соленого ветра дошла до каюты, упала на кровать.

Неужели я спала так долго, что наступила ночь?

Я отпустила сундук, схватилась за край кровати. Держась за нее, перебралась к двери, — она стонала под напором ветра, скрип досок походил на голос умирающего зверя. Сперва дверь не поддавалась, словно кто-то держал ее снаружи, но потом распахнулась. Я шагнула за порог и упала на палубу.

Струи воды били меня, не давая встать, — косая стена ливня, ветер, грохот грозы и соленые брызги. Тьма клубилась над головой, сизые и черные тучи, близкие и страшные. Вода текла за воротник, одежда промокла насквозь. Я приподнялась, чтобы схватиться за ближайший канат, — и в этот миг мокрая палуба взметнулась, швырнула меня на стену каюты.