Влада Багрянцева – Шиза, Хром и всякая хтонь (страница 40)

Колька, засмеявшись, поцеловал ее в сердитую складку между бровей, и та мгновенно разгладилась.

– Будет сделано, товарищ бригадир!

Позже, когда он ушел, Ольга села за письмо Рубцову. Конечно, она не надеялась, что дойдет то быстро и тем более что будет ответ, но попытаться стоило. Потом долго перебирала документы и книги отца – те, что не изъяли чекисты, – нашла в крошечной тетрадке для записей, размером с партбилет, адрес Рубцова П. А., и, кончив все дела, уснула лишь утром, на рассвете. Снились ей свадьба и поцелуи Кольки, вот только губы у него были какие-то холодные, будто неживые.

По пути с почтамта Ольга увидела возле дома смутно знакомого человека и, поравнявшись с ним у подъезда, подобралась и только вежливо кивнула, но стоило двери закрыться, он дернул ее за руку под лестницу.

– Тихо! Молчите, прошу вас.

Страх и так сковал Ольгу, но в любой момент она готова была дать мужчине затрещину, завизжать и убежать. Вместо этого, когда он тихо шепнул ей имя отца, она почувствовала, что вот-вот закружится голова. Лицо мужчины по-шпионски пряталось за шарфом, лишь глаза блестели в полумраке – Ольге показалось, что так же испуганно, как и у нее, – когда он склонился к ней так близко, что в носу, вдобавок к истерике, засвербело от его «Шипра». Он положил ей руку на бедро и настойчиво скользнул вдоль ткани пальто, сунув пальцы в карман, а потом резко отпрянул и выбежал наружу. Дверь снова громко хлопнула, и Ольга будто вышла из оцепенения. В кармане лежало сложенное треугольником письмо: «250 руб. оставить к послезавтра в сточной трубе слева от входа», – значилось сверху листка карандашом. А внутри – Ольга даже села прямо в прихожей, как была, в галошах, – уже почерком отца с ней здоровались: «Дорогая моя Оленька!»

Письмо Ольга перечитала трижды. Где точно отца содержали, он не упоминал, но ясно, что пока еще в Сталинграде – про дорогу в исправительные лагеря ни слова. Суды тоже задерживались, отец объяснял это большой нагруженностью органов, как ему отвечали. Просил уплатить своему однодивизнику за доставку записки, потому как тот сильно рисковал положением, взявшись по старой дружбе снести письмо в обход ведомственной цензуры. «Деньги возьми в патефоне, с обратной стороны приделан конверт, там вам с Николаем и на свадьбу хватит. Благословляю тебя, если больше не увидимся. Не сердись и не грусти. Жизнь такую я сам себе сделал, променял ребенка на камни. Если бы знал только, что Павел Анатольевич на меня так рассердится из-за шаманской безделушки. Но теперь-то чего горевать. Будем надеяться. Как в твоей любимой истории, да, доченька? Таково уж свойство надежды: она возрождается снова и снова. Крепко обнимаю, целую в обе щеки. Твой папка».

Перечитывая в третий раз, Ольга вспомнила мрачную шкатулку и жуткий камень внутри. Снова закопалась в отцовском шкафу в рукописи и книги и спустя долгие поиски выудила университетское издание «Этнографии Авамских тавгийцев» за авторством того самого Рубцова, с многочисленными закладками и выделенными карандашом абзацами внутри. Всю ночь Ольга листала научную работу, пытаясь понять, почему этот Павел Анатольевич так уперся в своих нганасан. В тексте подчеркивалось неоднократно, что самоедские, как их называли до революции, народы имеют уникальную самобытную культуру и большое значение для науки. «В частности, – писал Рубцов, – уникальное мировоззрение». Он до экспедиции уже бывал среди них, провел в тундрах целый год, жил в чумах, питался олениной и рыбой, изучал быт и культуру. Нганасаны верили, что произошли от оленей, – здесь Ольга фыркнула, потому что описания ей напоминали детские сказки, которые любили пионеры. Дошла до главы о происхождении племен и родов – у авамских нганасан их значилось пять – и улыбнулась от странных, непривычных мозгу названий и имен. Ольга уже видела фотографии гор, национальной одежды и жилищ-чумов, напечатанные отцом для местной газеты и собственной книги, но в работе Рубцова она встретила еще целый большой раздел, посвященный духам нгуо и оберегам куойка. Все это шаманство казалось ей настолько далеким, как в школьные годы, когда всем классом удивлялись, что в мире живут папуасы, что ходят голыми и не знают, что такое коммунизм и капитализм. И вот такие «темные» люди верили всякому потустороннему, жизни после смерти и разной чепухе. Некоторые абзацы в книге были настолько пугающими, что у Ольги холодели пальцы. И, не спавши всю ночь от слез и мыслей, одолевших сердце и голову, наутро она отправилась в общежитие к Кольке на Огарева.

Привычно прошла по «кошачьему», как она любила пошутить, коридору, позвонила в нужную квартиру, чуть не перепутав кнопки с россыпью других на стене. Колька, должно быть, уже встал и собирался на завод. И снова все повторилось, как когда-то: его заспанное помятое лицо, запах утренней яичницы и возня соседки с веником, вот только сам Колька, вместо того чтобы приголубить, пожалеть Ольгу, вдруг нахмурился, когда она заявила, что пришла за шкатулкой, и бодрым шагом пересекла коридор до дверей его комнаты.

– Это доказательство. Я принесу его в наркомат, на суд, да куда угодно! Или Рубцову вышлю бандеролью, чтоб отозвал свой донос.

– Доносы не отзывают, чудная моя. Тем более отец твой не пролетарского происхождения, это ж все осложняет. Пойми, родная, смирись. Ничего уж не поделаешь, – вздохнул Колька в ответ. – Да и зачем тебе этот камень, сама спрятать просила.

– И ты же спрятал?

– Конечно! – кивнул тот и, дождавшись, пока в коридоре стихнут шаги баб Паши, любившей подслушивать, что делает молодежь за стенкой, шепотом указал в угол возле печки: – Тут, в подполье.

Он отодвинул конторку и снял деревянную крышку с пола, открыв прямоугольный лаз. Присел, потянулся рукой куда-то под доски и выудил резную шкатулку, протянул. Ольга осторожно взяла ее с опаской, заглянула внутрь: камень лежал на своем месте. Дружелюбно блестел и переливался по бокам, но девушке все равно стало не по себе.

– И не трогал ведь? – с недоверием уточнила она.

Колька потупился.

– Коля!

– Ну что Коля! Что Коля! Интересно ж было. Я открыл. А он такой загадочный, ты посмотри. Так и манит.

Ольга всполошилась, шагнула к двери, дернув ручку, но та не поддалась.

– Открой, я пойду.

– Оставь, Оля, Рубцову до этого разве дело есть. Он карьерист, говорю тебе. Подвинул твоего отца, чтобы самому на первом месте везде значиться. Ну куда ты пойдешь?

Ольга смерила его строгим взглядом. Неужто он не понимал!

– До набережной прогуляюсь.

Колька замер, не шевелясь, будто вкопанный, побледнел. На лице у него промелькнуло сомнение и еще что-то – неприятное, будто Ольга его разозлила. Даже показалось, что на миг вдруг сделался чужим ей. Но она никогда не капризничала, только позволяла себе иногда кокетничать, во всем слушала и поддерживала жениха, хотя иногда ей думалось, что можно было бы и поменьше уступать, но не сейчас. Именно сейчас она твердо настаивала, чтобы он позволил ей камень унести.

– У Рубцова написано, что это обереги шаманов. Что их кормить надо, представляешь? Как… Как будто они какие-то живые. Глупость какая, но я читаю, а у меня мурашки бегут. Вот, даже сейчас, потрогай руку.

Она протянула ему ладонь и, не дожидаясь, сама коснулась его. Колька был бледный и холодный. Как его вдруг сделавшиеся пустыми глаза. И его руки на ее шее – тоже.

Бесы

Хром чувствовал, что каждый из них, помимо увиденного на этом сеансе, теперь будто заново вернулся в свою личную микротравму. И если до других не сразу дошло, зачем Бабай взял контакты гипножабы, то для Хрома было более чем очевидно: из всей присутствующей сейчас компании один Бабай точно видел, как тогда, в логове, оборвалась еще парочка жизней. И, не самый взрослый, не самый психически здоровый и до этого человек, как и все кони, он мог повредиться башкой еще больше, если бы так и продолжил носить этот багаж. Судя по тому, что они с Тамарой Степанной договорились встретиться чуть позже, когда она отдохнет и будет готова снова копаться в чужих мозгах, Бабай с этим багажом собирался прощаться. В его случае это самый удачный выход – забыть, хоть и с чужой помощью, и идти дальше. Хром, если бы мог, наверное, тоже с облегчением забыл бы все, что видел сегодня. Но – нельзя. Эта информация отпечаталась в черепушке четко, и из-за нее же очень быстро рубанула на полную мигрень.

Они сидели вчетвером в местной забегаловке, типа пельменной на рынках, очень сомнительной и прокуренной, с неприятными рожами за столиками и с рассыпанным в проходе сахаром. Никто из них в другое время и близко бы не подошел к такому месту, но сейчас было пофиг, лишь бы в тепло и хоть куда-то, чтобы очухаться после сеанса у гипножабы. Бабай тянул холодное пиво из стакана, Винни, как замороженная, жевала кальмара из открытой пачки и глотала свое, баночное, безалкогольное. Хром ограничился очень сладким чаем с пирожками и то же самое взял Шизе.

– С печенкой, вкусные, – сказал он, толкая Шизу локтем. – Жри давай.

– Т-так жрать или д-давать? – зло зыркнул в ответ тот, но пирожок взял и откусил сразу больше половины.

Шедевров местной кулинарии не стало за минуту, а потом Шиза хлюпал горячим чаем сердито, словно назло всем, но все молчали. Когда он откинулся на стуле, обвел взглядом зал и исподлобья зыркнул уже на компанию таксистов, поглядывающих на Винни, Хрома попустило – значит, точно все в порядке. Хотя каких-то пару кварталов назад дылда стоял, согнувшись, и прикладывал к носу снег, а из носа у него все капало и капало, как будто кровищи в нем литров десять. Прямо горе чахоточное, как сказала бы Хромова бабка: то в обмороки валится, то блюет, то с носа льется. Хрому было не легче после того, как он влез через гипножабу в воспоминания Шизы и прошел с ним через весь подвал. Тем более накануне он пил и выдал свой почти потолок способностей – если бы в момент, когда он предсказывал суженого проводнице, к нему поднесли бы счетчик Гейгера, тот бы точно затрещал и вообще наебнулся бы. Хром, бухой, настолько сильно чувствовал в тот раз свою же энергию, что она ощущалась как радиация, игнорирующая бетон и слои металла. Насколько мощна она была в процессе – настолько плохо ему становилось после. И все равно он еще не испытывал такой опустошенности, как в первую минуту соприкосновения с тьмой из шкатулки – ничего подобного он прежде не встречал. Нечто, на фоне чего он сам себе казался муравьем на берегу океана, к которому идет цунами. Думать о том, что сделает огромная волна с крошечным насекомым, не очень-то хотелось.