Влада Багрянцева – Шиза, Хром и всякая хтонь (страница 39)

– О, цветмет! Добро, – обрадовался Бес, выхватывая подсвечник. Но только посмотрел Максу в глаза, как с громким стуком уронил добычу на пол. – Э, ты чё, э?

– Т-т-там… В-висит… л-лежит…

Его колотило крупной дрожью, и зубы стучали громче пульса в крови. Надо было рассказать, что там, но не смог – в голове противно щелкнуло, и маленький Максим в той палате старого детдома грохнулся в обморок, а большой Максим – на кухне гипножабы – завалился вперед и едва не приложился головой об угол стола. Вася среагировал быстрее, поймав его одним точным движением, и вернул обратно на стул.

Гипножаба тоже опустилась на свой стул, вытирая пот со лба полосатым кухонным полотенцем. Шиза посмотрел на друзей – все сидели с белыми вытянувшимися лицами: Винни, казалось, вот-вот разревется, а Бабай просто находился в шоке. И только Шаман Кинг, при всей своей бесцветности, почему-то выглядел розовее остальных.

– Да уж, первый раз за всю мою практику такое, – охнула Тамар Степанна. – Вы бы хоть предупредили, что на вас защита.

– К-какая защита?.. – пробормотал Шиза.

– А я откуда знаю? Как свечу в руки взяли, меня от вас отгородило. Кто навел, у того и спросите. Крепкая такая, не пробиться.

– Кажется, я даже знаю, как эту защиту зовут. Курнем? – предложил Хром, и Шиза бодро закивал:

– Погнали. Только с-снаружи. Вот с-совсем с-снаружи.

– В таком случае не смею вас больше задерживать, молодые люди, – отозвалась гипножаба. Вид у нее был, словно она упала в болото и срочно хотела отмыться.

Шиза, как заторможенный, отсчитал ей бабла чуть больше оговоренного, и через минуту, кажется, перелетев все ступеньки трех этажей одним прыжком, вывалился на свежий воздух. Хотелось просто дышать, и ничего больше. Винни и Хром тоже вышли следом, даже прикурили ему сижку, а Бабай решил чуть задержаться.

– Чё, малой наш запал на д-дамочку, – нервно хмыкнул Шиза, но ничего больше, даже покурить толком, не успел – его скрутило и вывернуло прямо в сугроб под лавкой.

Колька

Напрасно Ольга ходила и в управление, и в институт, где отец иногда читал лекции молодым геологам. Из Воронинского особняка, в котором Ольга вела кружки, ее «вежливо попросили», потому что неприемлемо, чтобы дочь врага народа воспитывала поколение молодых советских людей, будущих граждан нового общества. В последний свой день там, входя в полутемное фойе, Ольга еще не осознавала, что больше не будет проходить мимо величественных статуй-светильников, оставшихся здесь с царских времен, как и мимо бассейна с черепахами, возле которого всегда крутились дети, и огромной мраморной лестницы – по ней Ольга так любила подниматься не спеша, представляя, что лестница эта ведет на верхние этажи прямо в светлое будущее. Нет, не об этом она думала, собирая книги и контурные карты в большой ящик. И не о том, что останется одна: благодаря Кольке, который в последние дни, правда, навещал ее редко, Ольга все равно не чувствовала себя брошенной. Ей было тревожно, но не за себя.

– Оля! Пойди сюда, – шепнула просунувшаяся в двери Лидочка и поманила ее рукой. Они спустились вместе по другой, черной лестнице в небольшую комнатку-склад для разнообразного хлама, более не пригодного, но избавиться от которого никто не смел, и только закрывшись и убедившись, что поблизости нет чужих ушей, Лидка больше потребовала, чем спросила: – Ну, докладывай!

– Да чего докладывать, – вздохнула Ольга. – Ничего еще не ясно. Вестей нет, хожу, пороги обиваю. Просила коллективное обращение от его коллег подать – глухо. Никто не решился выступить. Главное, чтобы не «Тройка», чтоб до суда дошло, я ведь только об этом и прошу хожу. Чтобы судили всей общественностью – как человека и коммуниста. Завтра к комиссарам пойду.

– Не нужно к комиссарам, полоумная! – всполошилась Лидка.

Ольга, конечно, не решила бы с ней делиться, если бы не была уверена, что Лидка не станет распространяться и уж тем более зубоскалить за ее спиной. В школьную пору они вместе ходили в один кружок, изначально математического направления, но тот быстро стал местом сборищ и обсуждений разного толка. На одном таком собрании Лидка притащила свой баян и, поддавшись романтическим настроениям из-за мальчика, который ей там очень нравился, затянула Есенина. К несчастью, тот самый мальчик доложил об этом матери, служившей секретарем в каком-то наркомате, и если бы остальные не сговорились, с подачи Ольги, что Лидка декламировала вовсе не Есенина, а Багрицкого, то не пела бы она сейчас в пионерии и не давала бы по театрам концертов.

– Так, завтра приходи к торцу театра Оперетты, в семь часов. В восемь завтра «Свадьбу в Малиновке» дают. Я тебя устрою в буфеты, там у нас в аншлаге Симочка на коньячке. Не справляется. Подашь рюмочки одному гостю, я тебе укажу кому. А под коньячок с ним договоришься.

– О чем? – моргнула Ольга.

– Ну как – о чем! Об этом самом. Классовые враги, они же только на бумажке, а на деле все довольно умозрительно, – пожала плечами та.

– Нет, Лидочка, не могу я так. Это все какие-то буржуазные пошлости ты мне советуешь!

Подруга насупилась, словно Ольга нанесла ей личное оскорбление.

– Ну, не у всех женихи такие видные, как у тебя, Оленька. С заводскими грамотами и премиями. А, впрочем, мужчина тот серьезный, не последнее «гороховое пальто» в органах, понимаешь? Ты подумай. Я бы и сама, да ему светленькие больше по вкусу.

На мгновение Ольгу вместо отчаяния захлестнула другая волна. Возмутительно такое предлагать помолвленной девушке, да еще и от лица доброго самаритянина – лучшей подруги! Поджав губы, Ольга скупо поблагодарила Лиду за идею и вышла из чулана. Вернулась за своими коробками, получила расчет и спустя четверть часа уже молча прощалась с «дворцом», сидя в парке напротив его чудесного гранитного фасада, вспоминала свою небольшую статейку, написанную вместе с ребятами и напечатанную в газете «Дети Октября», и с каждым мигом чувствовала все большую уверенность, что поступила правильно, отказавшись от такой вот помощи. В мире, полном несправедливостей, где простые рабочие с успехом побеждали капитализм и осваивали целину, Ольге все еще с трудом верилось, что возможно подобное злодейство. Однако этого боялись все. Об этом не судачили, а если уж и случалось говорить, то сухо и по делу – такого-то управляющего трестом товарища арестовали, слыхали? И уж точно не верилось, что однажды вместо имени «такого-то» будет звучать фамилия Верховенского, ее отца. Но просить, пресмыкаться перед чинами – последнее дело! Узнай отец, каким способом его пытались вытащить, сам бы не пошел обратно. Да и себя Ольга хранила до свадьбы, тут уж вообще не о чем было и думать. Честью расплачиваться – не Верховенских черта. Все требовалось делать по совести.

Удалось ей спустя пару дней узнать, что сподвижник отца по экспедиции Павел Анатольевич Рубцов подал резолюцию, в которой если очень кратко, то говорилось, что в Бырранге золота нет и быть не может, а остальные полезные ископаемые – слишком трудозатратные в добыче. Один из коллег отца поделился – тоже в кулуарах и почти шепотом, его словами, «пожалел девочку» – сведениями об отчетах, где у Верховенского и Рубцова разнились показания о том, как именно погибли старатели. Рубцов намекал, что при закладке динамита были допущены суровые ошибки, чего от человека с таким стажем и опытом, как у Верховенского, не ожидали. Ольга бросила, что этнографу-то откуда знать об ошибках и о том, есть ископаемые или нет, на что коллега отца сделал большие глаза и кивнул куда-то наверх, в потолок.

Следующим вечером Колька, выслушав Ольгин рассказ, только нахмурился и даже, чего раньше не случалось, повысил на нее голос:

– Ты зачем болтаешь со всеми подряд, глупая?! Так, того и гляди, тебя саму к ответственности привлекут! Разберутся знающие люди, Владимира Афанасьевича вернут обратно, не раз такое бывало. Сейчас время сложное, повсюду фашисты, вот и проверяют всех на вредительство.

– Вас тоже проверяют? – еле слышно выдохнула Ольга. – На заводе?

– Ну, меня – нет, только нашего бригадира. Бывшего бригадира. Сняли его давеча с поста из-за производственного несчастного случая со станком. Хотя тебе об этом знать не нужно. – Он прочистил горло и потупился, быстро меняя тему. Потом выпрямился, задаваясь, сделал серьезное лицо, и, будь ситуация другой, Ольга бы хихикнула над тем, как он важничает. – А важно другое. Меня вот теперь заместо него бригадиром назначат.

– Да ты что!

Она по привычке приложила ладони к щекам, но глаза намокли совсем не от радости. Колька подвинулся, приобнял, смахнул большим шершавым пальцем ее слезинки. Теплый, родной. И оттого так больно стало Ольге, что жизнь вот-вот начала устраиваться, а отец этого не увидит, не поедет больше в экспедицию с легкой душой, что здесь есть кому его ждать и что без него она больше не пропадет. А теперь если и повезут куда-то, то это будет лучший из исходов. О самом худшем Ольга запрещала себе думать.

– Напишу ему! Этому Рубцову. И вышлю телеграмму. Вот только найду в бумагах отца его адрес… – она выпуталась из Колькиных объятий. – А тебе пора. Время позднее уже.

– Оленька…

– И не спорь! Вот распишемся, съедемся. А пока доедай пряники и выдвигайся. Тебе вставать на рассвете.